Глава 9
Ника не планировала идти за ним. Это случилось само собой.
Она вышла во двор за хлебом — гречка опять кончилась, и без хлеба она не могла. На скамейке у гаражей было пусто. Ника даже обрадовалась — не нужно будет делать вид, что она его не замечает. Не нужно будет смотреть в его нежно-голубые глаза и чувствовать, как внутри что-то переворачивается.
Но на полпути к магазину она его увидела.
Он шёл в противоположную сторону — не к пятиэтажкам, где, по его словам, он жил, а в сторону пустыря за гаражами. Светлая куртка мелькала между ржавыми воротами. Светлые волосы подсвечивались бледным солнцем.
Ника остановилась. Ей не было до него дела. Совсем. Никакого.
Она пошла за ним.
Не потому, что хотела. Не потому, что ревновала или подозревала что-то криминальное. Просто ноги понесли сами — туда, где он скрылся за углом гаража. Она даже не успела подумать «зачем». Просто пошла. Сердце колотилось где-то в горле. Она старалась идти тихо — кроссовки бесшумно ступали по мокрому асфальту. Свернула за угол.
Он стоял в двадцати шагах от неё, спиной. Смотрел на старые ржавые контейнеры, на облезлые заборы, на серое небо. Руки в карманах куртки. Прямая спица, неподвижность — Ника узнала бы этот силуэт из тысячи.
Он услышал её шаги.
Повернулся. Нежно-голубые глаза встретились с её зелёными. Ника замерла, как нашкодивший ребёнок. Стыд обжёг щёки. Она не должна была идти. Не имела права.
— Ты следишь за мной? — спросил он. Без злости, без удивления. Просто констатировал факт.
— Нет, — соврала Ника. Голос дрогнул.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах не было насмешки. Только что-то тёплое, от чего Нике захотелось провалиться сквозь землю.
— Я рад, что ты здесь, — сказал он.
Она не знала, что ответить. Стояла, вцепившись руками в лямку рюкзака — зачем она вообще взяла рюкзак? Ах да, хлеб.
— Я просто проходила мимо, — буркнула она. — Хлеб нужно было купить. Не подумай ничего такого.
— Я ничего не думаю, — он кивнул в сторону пустыря. — Здесь красиво. Почему-то.
Ника оглянулась. Красиво? Ржавые гаражи, битое стекло на земле, облезлые заборы, запах бензина и прелых листьев. Это было уродливо. Как и всё в Заречье. Но он смотрел на это так, будто видел что-то другое.
— Ты странный, — сказала она.
— Ты уже говорила.
— Значит, не меняю мнения.
Он усмехнулся — едва заметно, уголками губ. Ника почувствовала, как внутри отпускает напряжение. Они стояли на пустыре, никто их не видел, не слышал. Не было кассы, не было подоконника с бутылками, не было Маши, которая смотрит из окна. Только они двое и ветер.
— Я знаю, что ты врёшь, — сказала она вдруг. Решилась. — Про колл-центр. Про настольный теннис. Про то, что живёшь в Заречье. Просто скажи правду. Я не буду смеяться.
Он помолчал. Смотрел на её лицо — упрямое, бледное, с тёмными волосами, выбившимися из пучка. Ветер трепал пряди, бросал на глаза. Ника не поправляла — не хотела показывать, что нервничает.
— Я работаю в колл-центре, — сказал он ровно. — Это не ложь. Просто я не говорю тебе всего.
— А что ты не говоришь?
Он шагнул ближе. На шаг. Ника замерла, но не отступила. Её тело стало твёрдым, как струна.
— То, что когда я смотрю на тебя, у меня перестаёт болеть голова, — сказал он тихо. — И вообще всё перестаёт болеть.
Ника не дышала. Слова падали в неё, один за другим, как капли холодной воды. Она не знала, что с ними делать. Не знала, куда их деть.
— Это комплимент? — спросила она хрипло.
— Это правда, — ответил он. — Комплименты говорят, чтобы понравиться. А я просто говорю.
Ветер снова бросил прядь ей на лицо. Она не убрала — руки не слушались. Он посмотрел на эту прядь, потом перевёл взгляд на её глаза.
— Ты красивая, Ника, — сказал он. — Не надо прятать волосы. И не надо прятать лицо. Оно у тебя живое.
Ника почувствовала, как сердце пропустило удар. Потом ещё один. Внутри всё сжалось — в комок, в пружину, в тугой узел, который она не умела развязывать. Никто никогда не говорил ей таких слов. Не потому, что она была некрасивой — она знала, что красивая. Зеркало не врало. Но те, кто говорил ей это раньше, хотели что-то получить. Телефон, внимание, поцелуй, ночь. А он смотрел так, будто ему ничего не нужно. Будто ему достаточно того, что она стоит здесь, на пустыре, с растрёпанными волосами и глупым лицом.
— Не говори так больше, — сказала она глухо.
— Почему?
— Потому что я не умею на это отвечать.
Он кивнул, как будто понял. Не спросил «почему?» ещё раз. Не настаивал.
Ника стояла и смотрела на него — на его светлые волосы, на нежно-голубые глаза, на спокойное лицо. Он был красив. Она не замечала этого раньше — или не позволяла себе замечать. Красивые мужчины в её мире были либо опасны, либо глупы. Он не был ни тем, ни другим.
— Ты даже не знаешь, кто я, — сказала она.
— Я знаю, что ты продавец в «Пятёрочке». Что спишь на диване-книжке. Что вяжешь кривые шарфы и ешь гречку с хлебом.
— Откуда ты знаешь про гречку?
— Я видел, что ты покупаешь. В «Пятёрочке». Гречку, печенье, хлеб, иногда сосиски. Я внимательный.
Ника отвернулась, чтобы он не видел её лица. Она чувствовала, что щёки горят. Ей было стыдно — за свою глупую погоню, за то, что стоит здесь и слушает его слова, за то, что ей это нравится.
«Мне никто не нужен», — повторила мысленно привычную мантру. Внутри отозвалось слабо, как эхо в пустом колодце.
— Мне пора, — сказала она. — Хлеб нужен.
— Я провожу.
— Не надо.
— Тогда иди. А я постою.
Ника повернулась и пошла. Быстро, почти бегом. Не оглядываясь. Но спиной чувствовала его взгляд — спокойный, тёплый, как солнечный свет сквозь осеннее стекло.
Хлеб она купила. И печенье — на всякий случай. И гречку — большую пачку, на неделю. Дома бросила пакет на стол, скинула куртку. Села на диван. В комнате было тихо. Холодильник гудел на кухне. За окном серело. Бутылки на столе стояли ровно — шесть штук. Все его. Ника смотрела на них и ничего не чувствовала — или чувствовала всё сразу, но не умела назвать. В груди было горячо и тесно, как будто кто-то зажёг там маленький костёр и не собирался тушить.Она вспомнила его слова.
«Когда я смотрю на тебя, у меня перестаёт болеть голова».
Что это значит? У него что, болит голова? Он болен? Или это фигура речи?
«И вообще всё перестаёт болеть».
Ника не понимала. Она не умела читать между строк. В её мире слова имели только прямой смысл. А здесь был какой-то другой язык, которого она не знала.
«Ты красивая, Ника. Не надо прятать волосы. И лицо».
Она встала, подошла к зеркалу на вешалке. Посмотрела на себя. Бледная кожа, зелёные глаза с красными прожилками — не спала нормально уже несколько дней. Тёмные волосы растрепаны, выбились из пучка. Лицо уставшее, напряжённое.
«Красивая», — повторила она его слова. Прозвучало странно, будто о ком-то другом.
Она провела рукой по волосам, распустила резинку. Тяжёлые тёмные пряди упали на плечи. Она не носила их распущенными — мешали, лезли в глаза, привлекали внимание. Но сейчас, в пустой квартире, можно было позволить себе быть не «Никой, продавцом с бейджем», а просто Вероникой с распущенными волосами. Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Что-то изменилось. Не во внешности — внутри. Какая-то деталь сдвинулась, встала не на место, и теперь всё скрипело.
Вечером пришла Маша. Без стука, с пирогом — на этот раз с мясом, горячим, пахнущим луком и перцем. Увидела распущенные волосы Ники, остановилась на пороге.
— Ого, — сказала она. — А ты красивая, Ника. Чего прячешь?
— Не прячу, — буркнула Ника. — Резинка порвалась.
Маша не поверила, но ничего не сказала. Села на диван, отломила кусок пирога.
— Ты сегодня на пустыре была? — спросила она, жуя. — Я из окна видела.
Ника замерла.
— С кем это ты там стояла?
— Ни с кем.
— Врёшь.
— С соседом, — сдалась Ника. — С тем парнем, который воду покупает.
— А, это который с «Фантой», — Маша кивнула, будто всё поняла. — Я его издалека видела. Высокий, светленький. Ничего так.
— Тебе-то что?
— Мне-то ничего. А тебе?
Ника не ответила. Села на стул, обхватила колени руками. Маша посмотрела на неё внимательно, прищурилась.
— Ты влюбилась, что ли?
— Нет! — голос сорвался на фальцет. — Я вообще ни в кого не влюблена. Мне никто не нужен.
— Ну-ну, — Маша не стала спорить. Доела пирог, вытерла руки о джинсы. — Только знаешь... Если человек говорит про головную боль, которая проходит, когда он на тебя смотрит, — это не просто так.
— Откуда ты знаешь про головную боль?
— Видела, как вы стояли. И как ты потом побежала, — Маша усмехнулась. — Я, знаешь ли, тоже когда-то молодой была.
Она ушла. Ника осталась одна.
Ночная смена. «Пятёрочка» пуста.
Ника сидит за кассой, смотрит на дверь. Ждёт. Злится на себя за то, что ждёт. На подоконнике снаружи стоят три бутылки — его. Сегодня она не забирала их. Он не приходит. Ни в начале второго, ни в третьем часу, ни под утро. Ника перебирает консервы, проверяет сроки годности, протирает стойку. Думает о нём. О его словах. О том, как он смотрел на неё на пустыре — нежно-голубые глаза, спокойные, но с каким-то огнём внутри.
«Ты красивая, Ника».
Она трогает свои волосы — распущены. Перед сменой она не стала собирать их в пучок. Резинка не порвалась. Она просто не захотела.
В час ночи дверь пискнула. Ника поднимает голову. Это не он — парень с сигаретами. В два часа — дальнобойщик с кофе.
Он не приходит.
Ника чувствует пустоту. Не ту, которую можно заполнить чем-то — водой, едой, разговором — а ту, которая просачивается сквозь пальцы, как холодная вода из кулера. Она пытается не думать о нём, но мысли сами возвращаются к его лицу, к его голосу, к тому, как он сказал: «Я рад, что ты здесь».
В четыре утра в магазин заходит Маша.
Ника не ожидала её увидеть. Маша в старом пуховике, с замерзшим носом, с пакетом в руках.
— Ты чего? — спрашивает Ника.
— Молоко забыла купить, — Маша пожимает плечами. — А утром с работы приду — пить чай не с чем.
Она берёт молоко с полки, подходит к кассе. Увидев вязание на столе , останавливается.
— О, — говорит Маша. — Твой кривой шарф. Довязала?
— Почти, — Ника показывает. Шарф всё ещё кривой, но уже длинный. Серый, тёплый.
— А нитка новая? — Маша трогает. — Мягкая. Дорогая, наверное.
Ника молчит. Она не говорит, что пряжа лежит под кассой уже несколько дней. Что он оставил её на подоконнике. Что она не взяла — но и не выкинула.
— Это не моя, — говорит она.
— А чья?
— Ничья.
Маша смотрит на неё долгим взглядом, качает головой.
— Странная ты, Ника. — Она берёт молоко, расплачивается. — Ладно, пойду я.
— Угу, — отвечает Ника.
Маша уходит. Ника остаётся одна с шарфом, с бутылками на подоконнике, с мотком пряжи под кассой. Она не вяжет. Сидит, смотрит в окно. В стекле отражается её лицо — бледное, усталое, с распущенными волосами, с зелёными глазами, которые стали ярче за последние дни.
«Красивая», — говорит она себе эхо чужих слов.
И не спорит.
Утром, дома, Ника смотрит на бутылки на столе. Шесть штук. Все его. Она берёт одну, самую старую, с мятой этикеткой. Открывает. Пьёт.
Вода как вода.
Но на этот раз она не ищет в ней вкуса. Она просто пьёт и думает о нём. О его голосе, о его глазах, о том, как он сказал: «Когда я смотрю на тебя, у меня перестаёт болеть голова».
«У меня тоже, — шепчет она одними губами. — Когда ты смотришь, у меня перестаёт болеть голова».
Она не знает, откуда взялись эти слова. Она не должна была их говорить. Даже шёпотом. Ника ставит бутылку на стол, идёт к дивану. Падает лицом в подушку.
«Мне никто не нужен», — говорит она в ворс.
Подушка молчит.
Очень жду ваших комментариев, расскажите ваше впечатление.