Нулевой процент

Ника легла далеко за полночь.
Не потому, что хотела спать — потому, что больше не могла сидеть на диване и смотреть в одну точку. Бутылки на столе стояли ровным рядом, девять штук, блестели в свете фонаря за окном. Она пересчитала их трижды — механически, не вслух. Девять. Раньше она знала, сколько чьих. Своих было три, его — шесть. Потом она перестала считать свои. Потом перестала считать его. А сегодня — посчитала снова.
Она легла на диван, натянула одеяло до подбородка. За окном моросил дождь — мелкий, назойливый, он барабанил по жестяному козырьку подъезда, стекал по стеклу мутными ручьями. Холодильник гудел на кухне, где-то за стеной капала вода у соседей.
Ника закрыла глаза. Думать не хотелось. В голове было пусто и тяжело одновременно — как перед грозой, когда воздух становится плотным, а дышать трудно. Она провалилась в сон не сразу. Сначала были обрывки мыслей, которые ни во что не складывались. Потом — темнота. А потом — свет.

Свет был мягким, жёлтым, он шёл откуда-то сверху, но не ослеплял. Ника стояла на кухне. Старой, знакомой кухне — той, в которой она выросла. Линолеум в цветочек, занавески с ромашками, плита, на которой всегда что-то кипело. Стол, покрытый клеёнкой, — мама любила говорить, что клеёнку легче оттирать, чем отмывать дерево. На плите стояла кастрюля. Из-под крышки шёл пар. Пахло гречкой — тем самым запахом, который Ника помнила с детства. Гречка с маслом, которую мама варила каждое утро, даже когда болела. Даже когда вставала с трудом.

— Заходи, дочка, — сказал голос за спиной.

Ника обернулась.

Мама сидела на табуретке у окна. Та самая — молодая, какой Ника помнила её до болезни. Тёмные волосы собраны в пучок, зелёные глаза — такие же, как у дочери — смотрят спокойно. На плечах — старый вязаный кардиган, который она носила годами. Руки лежат на коленях, спокойные, без дрожи.

— Ты не пьёшь чай, — сказала мама, кивнув на стол. — Остынет.

Ника посмотрела на стол. Чашка. Чёрный чай, без сахара. Рядом — кусок хлеба с маслом, нарезанный тонко, как мама умела.

— Зачем ты пришла? — спросила Ника. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

— Ты позвала, — мама пожала плечами. — Может, не словами. Но позвала.

— Я не помню.

— Не помнишь — или не хочешь помнить?

Ника молчала.

— Садись, — мама подвинула табуретку. — Ноги не держат? У тебя всё лицо белое.

Ника села. Сначала на край, потом вся. Пальцы сжали кружку — горячую, обжигающую. Она не чувствовала боли.

— Ты плакала сегодня, — сказала мама.

— Нет.

— Не ври матери.

Ника опустила голову. Тёмные волосы упали на лицо, закрыли глаза. Она не плакала. Она хотела, но не получалось. Слёзы были где-то внутри, но не выходили.

— Я не плакала, — повторила она.

— Значит, скоро заплачешь, — мама вздохнула. — Долго уже держишь. Годы. С моих похорон.

Ника подняла голову. Посмотрела на мать — молодую, живую. В горле встал ком.

— Ты не должна была умирать, — сказала она.

— Должна. Все должны. Вопрос — когда. Я — рано.

— Мне было пятнадцать.

— Я знаю, — мама протянула руку, коснулась её ладони. — И ты осталась одна. В панельной пятиэтажке, в этом районе. Экзамены, школа, потом универ. Ты не звала никого на помощь. Даже когда было невмоготу.

— Я справлялась, — Ника отдернула руку.

— Справлялась, — мама кивнула. — Но не жила.

— Какая разница?

— Такая, что жить — это не только счета платить и гречку варить. Жить — это когда кому-то нужен. Когда кто-то нужен тебе. Когда есть тот, кто скажет «я здесь» в тишине.

Ника сжала кружку. Трещина на керамике — она помнила эту кружку, она треснула ещё при маме, и та не выбросила, потому что «ещё послужит». Как сама Ника. Треснутая, но живучая.

— Есть один, — сказала Ника неожиданно для себя.

— Парень? — мама чуть склонила голову.

— Не знаю. Он... странный. Врёт. Говорит, что работает в колл-центре, но одет дорого. По ночам в «Пятёрочку» ходит, воду покупает. Оставляет мне.

— Покупает воду и оставляет тебе?

— Да. Уже девять бутылок на столе.

Мама улыбнулась — мягко, как умела только она.

— А ты не выкидываешь.

— Не выкидываю, — призналась Ника. — Не могу.

— Потому что он тебе нужен?

— Не знаю.

— Знаешь, — мама посмотрела на неё долгим взглядом. — Просто боишься себе признаться. Ты всегда боялась — не темноты, не высоты. Людей. Что они обманут, бросят, уйдут.

Ника молчала. В углу кухни, где раньше стоял холодильник, теперь было пусто. И стены стали белее. Ника не помнила, чтобы кухня была такой светлой.

— Сегодня он меня спас, — сказала она. — От одного... который приставал. Пришёл из темноты. Сказал «добрый вечер». И тот ушёл.

— Ты испугалась?

— Сначала — да. Потом — нет.

— А сейчас?

— Не знаю.

Мама встала, подошла к плите. Помешала кашу — деревянной ложкой, той самой, с обгоревшим черенком. Потом вернулась, села напротив.

— Ты всегда была сильной, дочка, — сказала она. — Я гордилась тобой. И горжусь. Но сильным тоже можно опереться на кого-то. Это не слабость. Это — жизнь.

— А если он уйдёт?

— А если нет? — мама посмотрела на неё. — Ты готова всю жизнь ждать, что кто-то уйдёт? Или рискнуть однажды — и узнать, что останется?

Ника не знала, что ответить.

— Он дал мне номер, — сказала она. — Телефона. Но я не звоню.

— Почему?

— Боюсь.

— Чего?

— Что он... что это. Что я начну надеяться.

— А ты уже надеешься, — мама усмехнулась. — Иначе не сидела бы здесь со мной и не рассказывала.

Ника хотела возразить, но не нашла слов.

— Послушай, дочка, — мама накрыла её руку своей. Тёплой, сухой, живой. — Ты достойна того, чтобы быть счастливой. Не заслужить — а просто. Быть. Не надо зарабатывать право на тепло. Оно есть. Просто возьми.

— Я не умею.

— Учись.

Ника подняла голову. Посмотрела на мать — в её зелёные глаза, точь-в-точь свои. На морщинки в уголках, которые она помнила с детства. На прядь волос, выбившуюся из пучка.

— Я скучаю, — сказала она.

— Я знаю, — мама улыбнулась. — Я тоже скучаю. Но мне там хорошо. А тебе здесь ещё жить. И есть ради кого.

— Ради него?

— Ради себя. А он — пусть будет рядом, если захочешь.

Кухня стала бледнеть. Стены теряли цвет, занавески с ромашками таяли, как утренний туман.

— Не уходи, — сказала Ника.

— Мне пора, — мама встала. — Но я с тобой. Всегда. Даже когда ты не видишь.

— Мама...

— Не бойся, Ника. Просто сделай шаг. Один. Маленький. Не для него — для себя.

Свет погас. Ника открыла глаза.
Потолок. Трещина в углу. Серая полоса рассвета за окном. Дождь кончился, но стекло было мокрым. Холодильник гудел на кухне. В комнате стояла тишина.
Ника лежала на диване, смотрела в потолок. Щёки были мокрыми. Она не помнила, когда начала плакать. Слёзы текли сами — не всхлипы, не рыдания, просто вода из глаз. Она не вытирала их. Лежала и смотрела. В первый раз за пять лет она плакала не от боли — от чего-то другого. От облегчения. От того, что мама была здесь. Во сне. Говорила с ней.

«Ты достойна быть счастливой».

Ника села, обхватила колени руками. Бутылки на столе — девять штук — блестели в утреннем свете. Она посмотрела на них, потом на телефон. Номер Ильи — в списке контактов.
Она взяла телефон. Посмотрела на экран. Палец завис над кнопкой «Написать».
Не нажала.
Положила телефон обратно на тумбочку. Сегодня — не сейчас. Но скоро.
Она встала, прошла на кухню. Поставила чайник. Пока вода грелась, подошла к столу, провела пальцем по бутылкам — по гладким бокам, по мятой этикетке самой старой.

«Он не уйдёт, — подумала она. — А если уйдёт — я переживу. Как всегда. Но, может, не захочется переживать одной».

Чайник закипел. Ника заварила чай, села у окна. За стеклом серело. Двор был пуст.

«Сделай шаг. Маленький. Для себя».

Она отпила чай, поставила чашку. Достала телефон. Написала сообщение — одно слово: «Спасибо». Не отправила. Посмотрела на него минуту, потом стерла. Написала снова: «Я жива». Стерла. Написала: «Ты не спишь?». Не отправила. Положила телефон. Допила чай. Встала, подошла к окну. Завтра будет смена. Он придёт. Она скажет «доброй ночи» и посмотрит на него. Может, улыбнётся. Впервые.

«Сделай шаг», — сказала мама.

Ника открыла окно. Впустила холодный воздух. Вдохнула глубоко, как тогда, у забора, когда решила не бояться.

— Я попробую, — сказала она вслух.

Никто не услышал. Кроме неё.