Нулевой процент

Ника проснулась от того, что солнце било прямо в лицо.
Редкий гость в её квартире — окна выходили на север, и обычно утро встречало серыми облаками и мокрым стеклом. Но сегодня облака разошлись, и жёлтый полосатый свет упал на диван, на разбросанные тетради, на фикус в пластиковом горшке.
Она моргнула. Потянулась к телефону на тумбочке — 11:47. Проспала почти двенадцать часов. После вчерашнего универа организм вырубился намертво, и даже пружина диван-книжки не мешала, а убаюкивала. Тело ломило в пояснице, шея затекла, но голова была ясная — впервые за долгое время. Ника села, потянулась, хрустнула позвонками. Встала, босиком прошлёпала на кухню.
Холодильник «ЗИЛ» встретил её привычным тракторным гулом. Она открыла дверцу: пустые полки, полбанки томатной пасты и замороженные овощи в обледеневшей упаковке. Гречка кончилась ещё вчера. Хлеба не было.

— Праздник живота, — буркнула Ника.

Она выключила холодильник, постояла минуту, глядя на облупившуюся стену. Потом решила: надо сходить в магазин. Не в «Пятёрочку» — туда только ночью, а в маленький продуктовый у дома, где берут самое необходимое, когда лень тащиться на другой конец района.
Ника натянула джинсы, толстый серый свитер, накинула куртку. Волосы собрала в пучок на затылке — крепко, безжалостно, чтобы ни одна прядь не выбивалась. На лицо даже не взглянула в зеркало. Знала, что увидит: бледную кожу, зеленые глаза с красными прожилками от недосыпа, губы, которые и без помады слишком яркие. Лучше не смотреть.
Она спустилась по лестнице — лифт в их подъезде не работал с прошлого года, и лампочка на втором этаже перегорела ещё в августе. На улице было сыро, но не холодно. Осень в Заречье: лужи с ржавым налётом, голые кусты, запах прелых листьев и бензина от гаражей.
Ника уже почти дошла до магазина, когда увидела скамейку. На ней сидела девушка в затертом пуховике, с пакетом продуктов. Короткие русые волосы, карие глаза, знакомое лицо. Ника узнала её не сразу — прошло несколько дней с той ночи, и Маша успела стереться из памяти, оставив только смутное ощущение «не бесит». Маша заметила её первой.

— Привет! — улыбнулась она, будто они были старыми подругами. — А я тебя ждала.

Ника остановилась.

— Ждала?

— Ну, не специально, — Маша поправила пакет на коленях. — Просто сижу. Дома душно, а тут хоть ветерок. А у тебя как?

Ника пожала плечом. Ей не хотелось разговаривать, но сбежать прямо сейчас значило выглядеть глупо. Или грубо. Или и то и другое.

— Нормально, — бросила она.

Маша не обиделась. Она вообще, кажется, не умела обижаться. Пододвинулась на скамейке, освобождая место.

— Садись. Я тут купила продукты, а одна не съем. Знаешь, как бывает: заходишь в магазин голодная, набираешь полную корзину, а дома понимаешь, что тебе только гречки хотелось.

Ника не села. Но и не ушла.Она стояла в двух шагах от скамейки, сунув руки в карманы куртки, и смотрела на Машу сверху вниз. Внутри поднималось привычное напряжение: «Сейчас начнёт. Будет спрашивать про личное, звать в гости, лезть в душу. Все так начинаются — с милой улыбки и пирожков, а заканчиваются чужими проблемами в три часа ночи и пустыми обещаниями».

— Слушай, — вдруг сказала Маша, щурясь от солнца. — А пойдём чай пить? У меня пирог с яблоками. Не «яблоки на снегу», конечно, но вкусно. Сама пекла.

«Ну вот», — подумала Ника.

— Я не пью чай с незнакомыми, — ответила она, хотя они уже не были незнакомыми. Маша представилась, Ника назвала своё имя, они вместе собирали бутылки с пола. Формально — знакомы.

— Ну и зря, — Маша не настаивала. — Пирог вкусный, корица, тесто слоёное. Я его вчера вечером испекла, когда спать не могла. А сегодня он уже не такой свежий, но всё равно.

Она говорила легко, без ожидания в голосе. Не уговаривала, не давила. Просто рассказывала.
Ника посмотрела на пакет у её ног. Из него торчала буханка чёрного хлеба, пачка печенья и край фольги — видимо, тот самый пирог.
В животе заурчало. Гречка кончилась, и Ника не ела с прошлого вечера.

— Ладно, — сказала она, сама не веря своим ушам. — Чашку чая.

Маша улыбнулась шире, встала, подхватила пакет. Пошла вперёд, даже не оборачиваясь — уверенная, что Ника пойдёт следом. И Ника пошла.

Квартира Маши оказалась почти зеркальным отражением Никиной. Та же панельная «однушка», тот же скрипучий линолеум, та же старая плита с одной рабочей конфоркой. Даже запах был знакомым: старого дерева, тряпок и дешёвого стирального порошка. Но здесь было светлее. На окнах — ситцевые занавески с ромашками, смешные и старомодные. На полке — книги вперемешку с безделушками: фарфоровая кошка с отбитым ухом, ракушка с моря, засохший кактус в горшке. На стене — вышивка крестиком: «В гостях хорошо, а дома лучше». Ника чувствовала себя не в своей тарелке. Слишком много личного. Слишком открыто. В её квартире не было ничего такого — только голые стены, диван, стол и фикус, который выживал вопреки всему.

— Проходи, не стесняйся, — Маша скинула куртку на вешалку, прошла на кухню. — Садись, я сейчас.

Ника села на краешек стула, держа спину прямой. Она не знала, куда деть руки. Обычно в чужих домах она не бывала. Разве что когда сдавала экзамены в универе — но там её приглашал преподаватель, и атмосфера была казённой, безликой. А здесь — ромашки, кошка с отбитым ухом, вышивка. Жильё человека, который пытался сделать его уютным.
Маша суетилась на кухне, гремела чашками, заваривала чай. Ника сидела и смотрела в окно. Во дворе кто-то выгуливал собаку — маленькую, белую, похожую на облачко.

— Держи, — Маша поставила перед ней чашку с мятой. — А пирог сейчас, минутку.

Пирог действительно оказался домашним. С корицей, с хрустящей корочкой, ещё тёплый — Маша, видимо, разогрела его в духовке, пока Ника ждала. Ника не ела такого — кажется — с маминых времён. Когда она ещё жила не одна, когда по утрам пахло выпечкой, а не растворимым кофе.

— Ну как? — спросила Маша, садясь напротив.

— Съедобно, — сухо ответила Ника, но взяла второй кусок.

Маша не задавала личных вопросов. Не спросила про семью, про работу, про то, почему Ника всегда одна. Она говорила о своём: уволилась из «Продуктов» — надоело, теперь ищет новое место. Говорила про погоду — осень в этом году промозглая, и батареи ещё не включили, приходится спать под двумя одеялами. Говорила, что в Заречье скоро отключат горячую воду — надо запасаться вёдрами, потому что без запаса сидеть с кастрюлями на плите — то ещё удовольствие.
Ника молчала. Иногда кивала. Но постепенно напряжение спадало. Потому что Маша не требовала от неё быть другой. Не пыталась развеселить. Не жалела. Просто сидела напротив, пила свой чай и рассказывала, как в прошлом году пыталась завести кота, но тот сбежал через неделю, потому что «не оценил моего гостеприимства».

— Он просто понял, что ты накормишь его всякий раз, как он придёт, — вдруг сказала Ника. — Коты такие. Они не живут там, где их ждут. Они живут там, где им удобно.

Маша посмотрела на неё с удивлением.

— У тебя есть кот?

— Нет. Рыжий во дворе. Кузя. Я ему гречку оставляю иногда.

Маша допила чай, включила телевизор — старый, с выпуклым экраном. Там показывали советский фильм про любовь, чёрно-белый, с тихим голосом диктора за кадром. Они сидели молча ещё с полчаса. Ника почти забыла, где находится. Пирог с корицей, тёплая кружка в руках, чужой диван, который пахнет стиральным порошком и почему-то валерьянкой.
Она заметила, что уже стемнело, когда взглянула в окно. Схватила телефон — 17:32. Она просидела здесь больше часа.

— Мне пора, — встала она, резко, будто обожглась.

Маша не уговаривала остаться. Не говорила «приходи ещё». Только проводила до двери и бросила спокойно:

— Если что — я во вторники выходные. Заходи.

На лестнице Ника выдохнула. Как после экзамена. Как после встречи, на которую не хотела идти, но почему-то пошла.

***

Ночная смена началась в десять.
Ника пришла за пятнадцать минут до, переоделась в раздевалке, проверила кассу. Продавщица из дневной смены, тётя Зина, устало улыбнулась, передавая ключи.

— Держись, Вероника. Вчера снова приставучие были. Я им сказала, что по ночам здесь только ты работаешь, так что они теперь твои.

— Спасибо, — сухо ответила Ника.

Она не боялась. К пьяным привыкла, к наглым привыкла, к орущим привыкла. Чего бояться? Жизнь уже выучила её всему, чему могла. Магазин опустел к одиннадцати. Ника перебирала сроки годности на полках — молочку, детское питание, консервы. Работа механическая, почти гипнотическая. Мысли не шли, но и не уходили.
Она думала о Маше. О том, как разрешила себе зайти в чужую квартиру. Как почти улыбнулась. Как съела три куска пирога и не заметила.

«Расслабилась. Дура», — мысленно ругала себя Ника.

Но где-то глубоко внутри что-то согревалось. Маленькое, тёплое, похожее на тот самый пирог с корицей.

К часу ночи в магазине было пусто. Ника сидела за кассой, листала учебник по комбинаторике — готовилась к зачёту, до которого ещё две недели. За спиной гудела морозилка. За дверью завывал ветер.
Дверь пискнула в начале второго. Ника подняла голову. На пороге стоял он. Парень с «Фантой». Сегодня без бутылки. И без капюшона — впервые. Светлые волосы примяты, но чистые. Синяки под глазами почти исчезли — только лёгкая тень под нижними веками. Лицо спокойное, усталое, но какое-то... живое, что ли.

— Магазин закрыт, — сказала Ника.

— Часы на дверях показывают «открыто», — ответил он. Голос низкий, спокойный.

— Часы врут.

— Значит, я удачно зашёл.

Он подошёл к витрине с напитками, взял бутылку воды, положил на кассу. Ника пробила, назвала цену. Он протянул пятьдесят рублей — крупную купюру, не мятые. Сдачу забрал, пряча в карман джинсов.

— Часто ходишь по ночам? — спросила Ника, когда он уже взял бутылку.

Он обернулся.

— Не жалуюсь.

— А что за привычка? — она не знала, зачем спрашивает. Язык работал быстрее головы. — Заходить в пустые магазины, стоять у витрин, уходить ни с чем. Вчера — без бутылки. Сегодня — с водой. А «Фанта» кончилась? Он помолчал. Посмотрел на неё своими светлыми глазами — на этот раз дольше, чем обычно.

— «Фанту» я не пью, — сказал он.

Ника усмехнулась.

— Тогда зачем берёшь?

— Зачем ты вяжешь шарф, если каждый раз распускаешь?

Она замерла. Откуда он знает про шарф? Ах да, он видел — в первый раз, у окна, когда узор сбился на третьем ряду.

«Наблюдательный», — подумала Ника.

— Я не распускаю, — ответила она. — Просто не очень хорошо получается.

— Получается, — он кивнул. — Главное — чтобы грел.

И вышел. Дверь пискнула. Ника смотрела на пустой порог. Потом перевела взгляд на кассу, где лежала его сдача — он оставил мелочь. Три рубля. Ерунда. Она убрала монеты в отделение для чаевых — там уже лежало одиннадцать рублей накопленных за месяц. Странно, что кто-то оставляет мелочь. Странно, что он вообще о чём-то говорит. Странно, что она отвечает.

«Почему он купил «Фанту», если сказал, что не пьёт? Зачем тогда брал в первый раз?»

Ответа не было.
Ника отложила учебник, прошлась по залу, проверила окна. У входной двери остановилась, посмотрела на улицу. Стекло запотело, и сквозь туман она увидела силуэт — тот самый, в худи. Он стоял на углу, в двух шагах от магазина, и смотрел вверх, на небо. Звёзд не было — только серая пелена облаков. Но он стоял и смотрел, как будто что-то там видел.

«Странный, — снова подумала Ника. — Ненормальный».

Но почему-то не прогоняла мысленно. Почему-то смотрела, пока он не двинулся дальше, не растворился в темноте за гаражами.

Смена кончилась в шесть.
Ника пересчитала кассу, подписала отчёт, накинула куртку. В раздевалке ловит себя на мысли, что смотрит в окно — не идёт ли кто. Не мелькнёт ли знакомый силуэт.
Пусто.
Она идёт домом по мокрым улицам Заречья. Небо светлеет, но солнца не видно — только мутная белизна, размазанная по горизонту. Под ногами хлюпают лужи. Где-то лает собака.
Ника поднимается в квартиру, скидывает ботинки. Диван ждёт её, продавленный, скрипучий, родной. Она падает лицом в подушку, даже не раздеваясь. В голове — три лица за последние сутки. Маша, которая назвала её «доброй». Илья, который спросил про шарф и ушёл. Алексей из универа, который смотрел слишком пристально и пах деньгами. Трое чужих людей, которые почему-то обратили на неё внимание. Слишком много для одного дня.

Перед сном она вспоминает пирог с корицей. И то, как Маша сказала: «Ты добрая».
Ненавидит себя за то, что это было приятно.
Засыпает с запахом выпечки в ноздрях.

Эти заготовки две недели ждали выхода на свет. Думала выпускать по одной, но я заядлый лудоман.