Нулевой процент

Университет Ника ненавидела. Не учёбу — учёбу она любила. А само место: длинные коридоры, где эхо разносит чужой смех, аудитории, где пахнет пылью и чужими амбициями, и эти бесконечные взгляды. Её всегда раздражало, как люди смотрят на неё. Слишком долго. Слишком оценивающе. Будто она экспонат. В этот раз она опоздала на пятнадцать минут. С утра не завелась плита — пришлось колдовать со спичками, чтобы вскипятить воду на единственной рабочей конфорке. Кофе вышел горьким, без сахара (сахар кончился ещё во вторник). Настроение было ниже плинтуса.

Ника натянула чёрный свитер — толстый, с высоким горлом, который скрывал шею и половину подбородка. Джинсы, заношенные до белизны на коленях. Волосы собрала в пучок на затылке — так, чтобы не лезли в глаза. На лицо — ни грамма косметики. Не потому, что принципиально, а потому что не умела и не хотела учиться. Всё равно никто не смотрит.
Но она ошибалась. На неё смотрели. Всегда.

Ника была красива той красотой, о которой не просят. Не «милая» и не «симпатичная» — нет. Настоящая, почти античная: высокие скулы, точёный нос, пухлые губы, которые от природы были яркими, без помады. И глаза — зелёные. Настоящего глубокого зелёного цвета, с золотистыми крапинками вокруг зрачка, как у лесной кошки. И взгляд — наглый, прямой, с прищуром, который она выработала за годы защиты. Тёмные густые волосы, когда она их распускала, падали на плечи тяжёлой волной, отливающей синевой в тусклом свете.
Она не пользовалась своей внешностью. Она её прятала. Потому что красивые девушки в её школе сначала привлекали внимание, а потом становились либо «доступными», либо «суками». Ника выбрала третье: стать невидимкой. Не получалось. Тогда она стала колючей.

Корпус Вышки на окраине города выглядел как стеклянный куб, вставленный в панельную коробку. Ника терпеть не могла эту архитектуру: слишком много света, слишком много людей. Она вошла, отряхнула капли дождя с куртки, достала пропуск. Охранник на проходной, дядька Витя, улыбнулся:

— Вероника! А мы вас заждались. В прошлый раз вы так быстро вышли, я и слова сказать не успел.

— Здравствуйте, Виктор, — сухо кивнула Ника, не сбавляя шага.

Он привык. Он вообще ко всему привык за двадцать лет работы. Но всё равно смотрел ей вслед, качал головой: «И откуда такая серьёзная?»

Аудитория 317. Спецкурс по теории вероятностей и математической статистике. Преподаватель — пожилой профессор с фамилией, которую никто не мог выговорить. Его звали Ефим Моисеевич, и он был из тех старых советских математиков, которые решали задачи в уме, пока студенты доставали калькуляторы. Ника зашла тихо, села на заднюю парту у окна. В аудитории было человек пятнадцать — заочники редко собирались полным составом. Кто-то спал на первых рядах, кто-то тыкал в ноутбуки. Её появление не заметили. Кроме одного парня.
Он сидел через два ряда, слева. Лет двадцать пять, короткая стрижка, очки в металлической оправе, рубашка с закатанными рукавами. Когда Ника села, он обернулся, посмотрел на неё через плечо. Задержал взгляд на секунду дольше вежливого. Ника сделала вид, что не заметила.
Ефим Моисеевич что-то писал на доске мелом — формулы прыгали, буквы плясали. Он говорил тихо, монотонно, как будто сам с собой. Ника слушала вполуха, потому что половину она уже знала. На заочку пошла не потому, что хотела лёгкой жизни, а потому что не выносила толпу. Лекции можно было не посещать — достаточно было сдать зачёты. Но этот курс она выбрала сама: профессор, хоть и скучный, был гением. У него можно было украсть мысли.

Через полчаса он задал задачу. Сложную. Комбинаторика с элементами теории игр — уровень выше того, что проходили на первом курсе. Аудитория зашевелилась, зашуршали тетради. Кто-то вполголоса выругался.
Ника решила задачу за пять минут. Не потому что хвасталась, а потому что не умела иначе. Когда она видела цифры, мозг включался на полную, и остановиться было невозможно. Она записала решение в тетрадь, откинулась на спинку стула и уставилась в окно.

— Есть желающие? — спросил Ефим Моисеевич, поворачиваясь к аудитории.

Тишина.

— Ну, смелее. Вы же будущие математики.

Ника молчала. Она не любила отвечать у доски — не потому что боялась, а потому что потом к ней начинали приставать. «Отличница», «выскочка», «заучка» — все эти слова она слышала раньше.

Но Ефим Моисеевич смотрел прямо на неё.

— Вероника Соболева, я вижу, вы уже закончили. Покажите.

Парень в очках снова обернулся, теперь с интересом. Он разглядывал её открыто, без стеснения — тёмные волосы, выбившиеся из пучка, резкий изгиб бровей, руки, которые быстро писали мелом на доске. Ника вздохнула, встала, вышла к доске. Она взяла тряпку, стёрла половину формул, написала своё решение. Коротко. Чётко. Без лишних комментариев. Ефим Моисеевич подошёл, вгляделся. Помолчал. Потом сказал:

— Красиво.

Повернулся к аудитории:

— Смотрите, коллеги. Это решение. Остальные могут идти домой.

Ника вернулась на место, не поднимая глаз. Она чувствовала на себе взгляды: кто-то злился, кто-то восхищался, кто-то просто не понял, что произошло. Парень в очках смотрел дольше всех.
После лекции он подошёл. Когда Ника собирала рюкзак, он оказался рядом, облокотился на соседнюю парту.

— Привет, — сказал он. Голос приятный, чуть хрипловатый. — Я Алексей. Ты с какого курса?

Ника подняла глаза — зелёные, холодные, как лёд в сумерках. Посмотрела на него в упор.

— Второго.

— А я на первом вечернем. Ты очень быстро решила. Ты вообще спишь?

— Сплю, — Ника застегнула молнию. — Вычитая время на сон из времени на жизнь.

Алексей усмехнулся. У него были правильные черты лица, ухоженные руки, чистая рубашка — явно не из Заречья. Родители, наверное, врачи или бизнесмены. Ника таких не любила. Они не понимали, что значит считать копейки и выживать в панельной пятиэтажке.

— Слушай, может, кофе? — спросил он. — Это не предложение, чисто из любопытства. Хочу понять, как работает твой мозг.

— Он работает так, что не нуждается в анализе, — Ника встала, накинула рюкзак. — И кофе я не пью с незнакомцами.

— Мы можем перестать быть незнакомцами, — он улыбнулся. Лёгко, без навязчивости.

Ника на секунду задумалась. Почему-то вспомнила Машу — ту, которая сказала «кривой шарф тёплый». Маша не бесила. Маша была из её мира. Этот Алексей — из другого. От него пахло деньгами и уверенностью. Такие не понимают, что такое стоять за кассой в четыре утра, когда пьяный мужик сбивает пиво.

— Спасибо, не надо, — сказала она и пошла к выходу, собрав тёмные волосы обратно в пучок одним движением.

Он не окликнул. Только посмотрел вслед, сложив руки на груди. «Интересная», — подумал он. Ника думала: «Слава богу, отстал».

На выходе из корпуса её догнала девушка с соседнего ряда — та самая, которая спала на первой парте, а под конец проснулась и выглядела растерянной.

— Извините, — запыхалась она. — Вы Вероника? Можно просто вопрос?

Ника остановилась, придерживая лямку рюкзака. Тёмная прядь выпала на лоб, она машинально убрала её.

— Вы не могли бы объяснить, как вы решили эту задачу? Я ничего не поняла. Я вообще на гуманитарный поступала, но не прошла по баллам, теперь мучаюсь с этой математикой. А мне только сдать, не провалиться.
Девушка была круглолицая, с веснушками, в смешной шапке с помпоном. Ника обычно посылала таких в библиотеку или в учебник. Но что-то — то ли отчаяние в глазах, то ли помпон — её остановило. Она вытащила тетрадь, вырвала листок, быстро написала решение по шагам. Без объяснений, просто формулы и короткие комментарии.

— Держите. Там всё.

Веснушчатая взяла листок, словно святыню.

— Спасибо! Вы очень добры.

                                        ***

Она села в автобус, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном плыл город — дорогие новостройки сменялись хрущёвками, огромные торговые центры — гаражами и пустырями. Чем ближе к Заречью, тем темнее и уродливее становились улицы. Ника любила этот момент, когда «их» мир кончался и начинался «её».
В отражении стекла она увидела своё лицо — бледное, с резкими чертами, зелёные глаза казались чёрными в тусклом свете. Она отвела взгляд. Не любила смотреть на себя. Слишком много воспоминаний прилагалось к этому лицу: мамины слова «ты красивая, дочка», школьные шепотки за спиной, первые дурацкие признания, которые она не умела принимать. Теперь она просто прятала волосы под пучком, а глаза — холодом.

Дома она скинула ботинки, включила плиту — на этот раз заработала с первой попытки. Поставила гречку, нарезала замороженные овощи. Пока варилось, села на диван, достала телефон.

Заметка с адресом Маши всё ещё была там. «Пятый подъезд, дверь с наклейкой "Котики"».

Ника смотрела на экран, потом закрыла.
Она распустила пучок, и тяжёлые тёмные волосы упали на плечи, сразу изменив её лицо — сделав его моложе, уязвимее. Ника поймала себя на этом в зеркале на кухне, резко стянула волосы обратно. Гречка сварилась. Ника поела прямо из кастрюли, стоя у окна. Напротив горели окна в новостройке — «размером с Бурдж-Халифа». Там, наверное, сидели счастливые люди, ужинали вместе, смеялись. А здесь — только она, фикус и рыжий кот Кузя, который заглянул на минуту, получил кусок гречки и ушёл, даже не поблагодарив.

«Хотя бы он не притворяется», — подумала Ника, выключая свет.

Она легла на диван, свернулась калачиком. За окном моросил дождь. Где-то на пятом этаже напротив, за дверью с котиками, спала Маша. Ника вдруг подумала: а какая у неё квартира? Тоже есть фикус? Тоже гудит холодильник? Или там пахнет пирогами и теплом? Она прогнала эту мысль, как глупую. Но уснула быстрее обычного.

На сегодня все. Очень жду вашей отдачи.