Глава 18
Мы валимся на кровать почти одновременно — без позы, без пафоса, просто потому что устали. Он тут же тянется к моему ноутбуку.
— Фильм, — объявляет он, уже открывая крышку. — Ничего умного. Мозг сегодня в отпуске.
— У тебя он туда ушёл ещё на третьей практике, — бурчу я, но не возражаю.
Он устраивается удобнее, закидывает руку за голову и ест попкорн. Горсть за горстью. Я наблюдаю за этим с искренним изумлением.
— Ты вообще останавливаешься? — спрашиваю я. — Сколько можно есть?
— Я гонщик, — невозмутимо отвечает он с полным ртом. — Мне можно.
Я закатываю глаза... и тут мой живот предательски урчит.
Громко.
Он поворачивает голову и ухмыляется.
— О, — тянет он. — Кажется, кто-то тоже проголодался.
— Я не наедаюсь сладким, — фыркаю я и беру ноутбук обратно. — Мне нужна нормальная еда.
Я открываю меню доставки отеля, листаю.
— Так... — бормочу я. — О, пицца.
— Берём, — мгновенно реагирует он. — Мне с грибами и пепперони.
— Уже записала, — киваю я, продолжая листать.
И тут...я вижу её.
Пицца. С ананасами.
Я замираю на секунду.
И улыбаюсь. Медленно. Очень подозрительно.
— Что ты там так долго смотришь? — лениво спрашивает он, не отрываясь от попкорна.
— Ничего, — отвечаю я слишком спокойно. — Выбираю.
Я быстро добавляю в заказ пиццу с ананасами.
Для итальянцев — кошмар. Для него — преступление против человечества.
Но.
Я, разумеется, ничего не говорю.
— Заказала, — объявляю я и закрываю ноутбук.
— Идеально, — говорит он, подтягивая меня ближе. — Сегодня прям день мечты.
Я устраиваюсь рядом, смотрю на экран, где уже начинается фильм, и мысленно считаю минуты.
Он даже не подозревает.
Проходит минут двадцать, может чуть больше, когда в дверь снова стучат.
— О, — говорю я, — спасение прибыло.
Я встаю, иду открывать, забираю пакеты. Три коробки. Тёплые. Пахнут так, что мой желудок мгновенно объявляет забастовку.
Я ставлю всё на стол, аккуратно раскладываю.
Первая — грибы и пепперони.
Вторая — обычная.
Третья...ананасик.
Я бросаю на неё быстрый взгляд и еле сдерживаю улыбку.
— Шарль, иди сюда, — зову я как можно нейтральнее.
Он даже не смотрит на стол. Глаза в экране, фильм, расслабленный, уверенный в жизни и людях. Садится, тянется к первой попавшейся коробке, открывает...
И.
Его брови взлетают вверх.
Глаза округляются.
Рот приоткрывается.
Я молниеносно хватаю телефон.
— Нет... — выдыхает он. — Нет, это шутка.
Я уже снимаю.
— Это что вообще?! — он смотрит на пиццу так, будто она его лично оскорбила. — Ананасы?! На пицце?!
— Улыбнись, — говорю я, давясь смехом. — Исторический момент.
— Эли, — он переводит взгляд на меня, абсолютно ошарашенный. — Ты...ты это серьёзно заказала?
— А что? — делаю я максимально невинное лицо. — Фрукты. Витамины.
— Это преступление, — заявляет он. — В Италии за такое лишают гражданства.
— Хорошо, что мы в Катаре, — парирую я.
Он смотрит на пиццу ещё раз. Потом на меня. Потом снова на пиццу.
— Ты сделала это специально.
— Доказательства? — улыбаюсь я.
Он закрывает лицо ладонями и смеётся.
— Я не могу в это поверить... — бормочет он. — Моя стратегия выигрывает поулы, но заказывает это.
Я смеюсь уже вслух, почти падая на кровать.
— Скажи честно, — добавляю я. — Ты попробуешь?
Он смотрит на меня, потом на пиццу.
Долгая пауза.
— Я ненавижу тебя, — говорит он.
Я выключаю запись, абсолютно довольная.
Я сажусь за стол, открываю остальные коробки.
Пицца с пепперони выглядит нереально: тонкое тесто, идеально поджаренные края, сыр тянется, на другой пицце грибы аккуратно разложены — почти произведение искусства. Я на секунду даже зависаю, разглядывая её.
— Вот это я понимаю, — бормочет он с облегчением, будто только что вернулся к нормальной жизни.
А потом снова переводит взгляд на ту самую коробку.
С ананасами.
Он смотрит на неё так, будто она может укусить.
— Я это есть не буду, — заявляет он сразу. — Даже не думай.
— Я и не прошу, — пожимаю плечами я слишком спокойно.
Он всё ещё смотрит на меня огромными глазами, как будто ждёт, что я признаюсь, что это была жестокая шутка.
Но я беру кусок.
Медленно. Демонстративно.
Он задерживает дыхание.
— Не делай этого, — говорит он почти трагично. — Ты ещё можешь остановиться.
Я откусываю.
Жую.
Думаю.
— Ну... — говорю я спустя секунду. — Пицца как пицца.
Он моргает.
— ЧТО.
— Сладковато, — продолжаю я честно. — Но не смертельно.
Он откидывается на спинку стула и закрывает лицо рукой.
— Я влюбился не в того человека, — драматично заявляет он. — Это конец.
Фраза повисает в воздухе.
Не как шутка. Не как смех.
А как ошибка, сказанная слишком легко.
Я замираю с куском пиццы в руке. Не смотрю на него сразу — даю себе секунду. Одну. Чтобы не показать, как внутри что-то щёлкнуло.
Он тоже замирает.
Я чувствую это кожей.
Он понимает. Сразу.
— В смысле... — он тут же откашливается, отводит взгляд и машет рукой. — Ну, типа... кулинарно. Влюбился. В человека, который ест ананасы на пицце. Ты поняла.
Слишком быстро.
Слишком громко.
Слишком оправдывается.
Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него.
Он уже делает вид, что всё нормально: берёт кусок пепперони, ест, смотрит в экран, будто ничего не произошло. Будто это была просто глупая фраза. Просто шутка.
— Ага, — спокойно говорю я. — Конечно. Кулинарно.
Он кивает слишком активно.
— Именно. Я вообще не это имел в виду.
Я откусываю ещё кусок своей «преступной» пиццы.
— Расслабься, Леклер, — добавляю я нейтральным тоном. — Я не из тех, кто цепляется за оговорки.
Он выдыхает. Реально выдыхает.
— Хорошо, — говорит он и наконец улыбается. — А то я уже подумал, что сейчас придётся объясняться.
— Не переживай, — отвечаю я. — Мы же взрослые.
Мы возвращаемся к фильму.
К еде.
К внешнему спокойствию.
Но внутри...
Я услышала.
Еда заканчивается слишком быстро — коробки пустеют, на столе остаются только салфетки и запах сыра. Я чувствую, как усталость накрывает волной, той самой, когда тело сдаётся без сопротивления.
— Всё, — говорю я, зевая. — Я больше не могу.
— Ты не ценишь искусство кино, — отвечает он, не отрывая взгляда от экрана. — Сейчас самое интересное.
— Угу, — бурчу я, уже с трудом держась на ногах.
Мы перебираемся на кровать. Я ложусь на бок, спиной к нему, собираясь просто полежать минутку. Фильм продолжает идти, свет экрана мягко мелькает по стенам.
Он двигается ближе.
И вдруг его рука ложится мне на талию — уверенно, без вопроса, будто это давно решённый факт. Он крепко притягивает меня к себе, так что я оказываюсь почти полностью прижата к его груди.
— Ты что делаешь, — бормочу я, уже сонно.
— Смотрю фильм, — невозмутимо отвечает он. — А ты мешаешь холоду между нами.
Я усмехаюсь, но не сопротивляюсь. Его подбородок касается моей макушки, дыхание ровное, спокойное. Он пахнет шампунем и чем-то тёплым, домашним — совсем не трассой и не адреналином.
— Ты же сказал, что не любишь ананасы, — шепчу я.
— Я много чего не люблю, — отвечает он тихо. — Но терплю.
Я закрываю глаза.
Фильм идёт, но я уже его не слышу. Есть только его рука, сжимающая меня чуть сильнее, и ощущение безопасности, которое подкрадывается незаметно.
Сон накрывает быстро.
Будильник разрывает тишину слишком рано.
Я просыпаюсь мгновенно — как всегда. Мозг включается быстрее тела, привычка, выработанная годами. Свет с экрана режет глаза, за окном ещё даже не по-настоящему рассвело.
Я тянусь к телефону, чтобы выключить звук...
И тут слышу рядом:
— Если он сейчас не заткнётся... — его голос хриплый, сонный, недовольный до предела, — я его выброшу к чёртям вместе с хозяином.
Я замираю на секунду.
Потом прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.
— Доброе утро тебе тоже, — шепчу я, выключая будильник.
Он переворачивается на спину, закрывает лицо подушкой.
— Кто вообще придумал вставать в такую рань... — бормочет он. — Это против человеческой природы.
— Это называется «рабочий день», — отвечаю я, осторожно пытаясь выбраться из его объятий.
Но он тут же тянет меня обратно.
— Нет, — сонно, но настойчиво. — Ещё пять минут.
— Шарль...
— Пять. Минут, — повторяет он, прижимая меня ближе.
Я вздыхаю, но остаюсь. Его рука на моей талии тёплая, уверенная, будто мир может подождать, если он так решил.
— Ты же знаешь, что я всё равно встану, — говорю я.
— Знаю, — бурчит он. — Но я могу сделать это максимально сложным.
Я улыбаюсь в темноте.
Пять минут превращаются в ещё одну минуту тишины.
Но сколько бы уютным ни было это утро, реальность всё равно берёт своё.
Я аккуратно высвобождаюсь из его рук, даже если он недовольно ворчит и пытается притянуть меня обратно.
— Вставай, — говорю я уже строже. — Времени и так мало. Гран-при Катара, если ты вдруг забыл, важный.
— Я ничего не забывал, — бурчит он, не открывая глаз. — Я просто отказываюсь это признавать до первого кофе.
Я встаю, натягиваю халат, иду в ванную. Холодная вода окончательно приводит меня в чувство. Сегодня нельзя быть медленной, нельзя быть мягкой — сегодня нужен холодный расчёт.
Когда возвращаюсь, он уже сидит на кровати, растрёпанный, с таким лицом, будто жизнь его предала.
— Ты слишком бодрая для этого времени, — говорит он.
— А ты слишком расслабленный для пилота, у которого сегодня половина чемпионства на кону, — отвечаю я, собирая волосы.
Он тяжело вздыхает, встаёт.
— Ладно, архитектор. Ведите меня к славе.
Я бросаю на него взгляд.
— Без фокусов. Без «мне кажется». Без философии.
— Только скорость и послушание, — кивает он. — Как ты любишь.
Мы собираемся быстро, почти молча. В этой тишине нет напряжения — только концентрация. Снаружи уже слышны первые звуки утра, город просыпается, трасса ждёт.
Когда мы выходим из номера, он вдруг тихо говорит:
— Ты знаешь...мне нравится, как ты ведёшь утро.
— Это ещё что значит? — спрашиваю я, не останавливаясь.
— Значит, что рядом с тобой даже Катар в шесть утра не так бесит.
Гонка проходит... почти идеально.
Старт — чистый.
Он удерживает первое место, без суеты, без лишнего риска. Темп ровный, шины работают именно так, как мы и закладывали. Я смотрю на телеметрию и понимаю: машина сегодня его слушается.
Пит-стопы — чётко по плану.
Без заминок. Без сюрпризов.
Соперник пытается навязать давление на втором отрезке, но мы перекрываем все окна. На свежих шинах Шарль уезжает, не оставляя шансов для undercut. Я слышу, как инженеры в боксах уже говорят вполголоса — не сглазить.
Финиш.
P1.
Он первый. Спокойно. Уверенно.
А вот соперник... откатывается на третье место. И в этот момент я уже не смотрю на трассу — я считаю.
Считаю быстро. Чётко. Без эмоций.
Теперь всё предельно ясно.
Если в Абу-Даби его соперник возьмёт поул и выиграет гонку — разница будет всего одно очко. Любая позиция ниже первого места — второе, третье — и Шарль чемпион мира.
Я поднимаю глаза, когда он заезжает на пит-лейн. Он снимает шлем, ищет меня взглядом — и я киваю.
Коротко. Без улыбки. Но он всё понимает.
Абу-Даби решит всё.
~
Абу-Даби
Первая и вторая практика уже позади.
Позади — в том смысле, что я их прожила, переработала, разложила по папкам и цифрам. Эмоции — тоже туда же, в архив. Сегодня не время для них.
Сегодня третья практика и квалификация.
Я собираюсь в отеле медленно, почти методично. Душ — короткий, прохладный. Кожа всё ещё помнит жар трассы, но голова должна быть холодной. Волосы — в локоны, аккуратно, без лишней идеальности. Макияж минимальный: глаза, тон, ничего лишнего. Я не иду на подиум, я иду работать.
Футболка Ferrari.
Джинсы.
Очки.
Я смотрю на себя в зеркало и ловлю себя на мысли, что выгляжу спокойно. Даже слишком. Внутри — другое. Там напряжение, как тонкая струна, натянутая до предела. Потому что я знаю: сегодня любой круг, любое решение — может стать решающим.
Телефон вибрирует.
Сообщение от него.
Ты уже встала?
Я смотрю на экран пару секунд. Потом отвечаю коротко:
Да. Скоро выезжаю.
Три точки появляются. Исчезают. Снова появляются.
Хорошо. Увидимся на трассе.
Без смайлов. Без шуток.
И это... правильно.
Я закидываю ноутбук в сумку, проверяю зарядку, документы, наушники. Всё на месте. Как и должно быть.
Я выдыхаю.
Сегодня не про «между нами».
Сегодня про выдержать.
Я закрываю дверь номера и иду вперёд.
Паддок встречает странной тишиной.
Такой, обманчивой. Когда ещё не началось, но уже чувствуется, что вот-вот накроет. Механики говорят вполголоса, инженеры сосредоточены, шаги звучат глуше обычного. Даже воздух будто плотнее.
Я иду к боксам, киваю знакомым лицам, ловлю себя на том, что сердце бьётся ровно — слишком ровно. Я люблю такие моменты. В них нет паники, только концентрация.
И всё остаётся именно таким
до одного момента.
Пока он не появляется.
Шарль выходит из-за поворота коридора — в командной форме, с кофе в руке, в солнцезащитных очках. И тишина будто ломается. Не шумом — вниманием. Люди оборачиваются, разговоры замирают на секунду, а потом жизнь снова течёт, но уже иначе.
Он снимает очки на ходу.
И смотрит сразу на меня.
Не ищет. Не сканирует.
Просто — смотрит, будто знает, где я буду стоять.
Мы не улыбаемся. Не машем. Не делаем ничего лишнего. Только короткий кивок — рабочий, почти незаметный для остальных.
Но между нами в эту секунду проходит ток.
Он подходит ближе, понижает голос:
— Готова?
— Да, — отвечаю я.
Он кивает, делает глоток кофе и добавляет, будто между прочим:
— Я сегодня буду молчать. Обещаю.
Я смотрю на него пару секунд.
— Это лучшее, что ты можешь сделать для моего спокойствия, — говорю я.
Уголок его губ дёргается. Почти улыбка.
Он разворачивается и идёт к болиду, а я — к экранам.
Подготовка идёт своим чередом.
Механики работают с привычной точностью, инженеры проверяют последние настройки, экраны оживают графиками и цифрами. Я встаю на своё место, открываю ноутбук, пролистываю данные — всё на месте, всё так, как мы планировали ещё ночью.
Шарль появляется рядом, уже без кофе, шлем под мышкой.
И он... улыбается.
Так, будто внутри него есть что-то, о чём он никому не говорит.
— Что? — спрашиваю я, не поднимая взгляда от экрана.
— Ничего, — отвечает он слишком быстро. — Просто... я готов.
Я поднимаю голову и смотрю на него внимательнее.
— Ты обычно не улыбаешься, когда «просто готов», — замечаю я.
Он пожимает плечами.
— Сегодня другой день.
Я закрываю ноутбук на секунду.
— Машина в порядке. Баланс стабильный. Если что-то почувствуешь — коротко и по делу.
— Как скажешь, архитектор, — кивает он.
Он надевает шлем, и в этот момент улыбка исчезает. Перед тем как сесть в болид, он на секунду задерживается и тихо говорит — так, чтобы услышала только я:
— Я правда готов.
Третья практика начинается спокойно.
Слишком спокойно — и это всегда настораживает.
Шарль едет ровно, без суеты. Темп хороший, круги стабильные, машина послушная. Я слежу за секторами, за температурой, за износом — всё в пределах нормы. Мы держим второе-третье время, не раскрываясь раньше времени. Именно так, как и нужно.
И тут Red Bull начинает творить что-то странное.
— Что они делают?.. — бормочу я себе под нос, глядя на тайминг.
Они меняют ритм. Выезжают не в свои окна. Делают короткие отрезки, потом резко возвращаются в боксы.
Данные не сходятся.
— Шарль, внимание, — говорю я в радио. — На трассе начинается хаос, держи дистанцию.
— Принято, — отвечает он спокойно.
Но через минуту всё становится хуже.
Один из Red Bull резко вклинивается в трафик.
Потом ещё один.
На выходе из поворота — агрессивный обгон, почти на грани контакта. Шарля слегка выталкивают шире траектории. Я сжимаю кулак.
— Они что, вообще без головы? — сквозь зубы говорю я.
На экране — красные сектора у соперников. Они явно что-то тестируют. Не скорость — поведение. Давление. Границы.
— Заезд в боксы, — быстро принимаю решение. — Сейчас.
— Уже? — спрашивает он.
— Да. Сейчас.
Он заезжает. В боксах мгновенное движение: шины, настройки, быстрые проверки. Я вижу, как Red Bull снова выталкивает кого-то в трафик, как на трассе начинаются мелкие, грязные манёвры.
— Они пытаются выбить нас из ритма, — говорю я инженерам. — И меняют картину для квалификации.
— Согласен, — кивает один из них. — Это игра.
Я смотрю на монитор с телеметрией Шарля.
— Тогда мы в неё не играем, — говорю я. — Мы едем по своему плану.
А я понимаю главное:
Red Bull нервничают. Очень.
Третья практика продолжается — и напряжение растёт с каждым кругом.
Red Bull не отстают. Они буквально висят на хвосте, сжимают траектории, лезут в зеркала, давят психологически. Я вижу это по телеметрии, по хаотичным линиям, по тому, как они постоянно оказываются рядом именно там, где не должны.
— Держи темп, — говорю я в радио. — Не реагируй. Пусть они суетятся.
Шарль молчит. Делает ровно то, что нужно. Ни сантиметром больше.
И вот момент.
Red Bull снова ныряет слишком агрессивно.
Слишком поздно. Слишком близко.
Контакт — колесо задевает колесо.
Я успеваю только вдохнуть.
Машину Red Bull резко срывает. Она вылетает за пределы трассы, скользит по гравию — и ударяется в стену. Глухо. Жёстко. Без шансов отыграть.
— Жёлтые флаги! — мгновенно.
— Шарль, жёлтые флаги, сбрось темп, — говорю я быстро, но без паники. — Оставайся на трассе, всё чисто впереди.
— Принял, — коротко отвечает он.
Он не заезжает в боксы. Продолжает круг — аккуратно, будто это не авария соперника, а просто ещё один фактор, который нужно учесть.
Практика не остановлена.
На экранах — обломки, маршалы у стены, разбитый Red Bull. А у меня внутри только одна мысль: они перешли грань.
— Это нервы, — тихо говорит инженер рядом.
— Это страх, — отвечаю я. — И он уже начал их подводить.
Шарль проезжает сектор за сектором. Чисто. Без суеты. Как будто вокруг вообще ничего не произошло.
Я смотрю на тайминг.
Он всё ещё наверху таблицы.
Практика подходит к концу.
Таймер на экране медленно уходит к нулю, последние круги доезжают без происшествий. Болиды один за другим возвращаются на пит-лейн — горячие, уставшие, но целые. Это уже маленькая победа.
Шарль заезжает ровно, без лишних движений. Машину тут же окружают механики, начинается привычная суета: проверки, температуры, быстрый осмотр после всей этой возни на трассе.
Я не иду к нему сразу.
Я поворачиваюсь к инженерам.
— Окей, — говорю я, уже открывая ноутбук. — Смотрим последние три круга.
Мы склоняемся над экранами. Я листаю телеметрию, сравниваю данные до и после инцидента. Баланс практически не изменился, деградация под контролем. Red Bull пытались сломать ритм, но по факту только помогли нам проверить стрессовые сценарии.
— Они агрессивно меняют поведение в третьем секторе, — говорит один из инженеров.
— Да, — киваю я. — Но это нестабильно. Если они продолжат так же, на квалификации они сами себе помешают.
— У нас всё чисто, — добавляет другой. — Давление в окне, резина жива.
Я закрываю ноутбук и выдыхаю.
— Значит, ничего не трогаем кардинально, — подытоживаю я. — Мелкие правки — и готовимся к квалификации.
Краем глаза я вижу Шарля. Он уже снял шлем, пьёт воду, слушает механиков, но время от времени бросает взгляд в нашу сторону. Спокойный. Собранный.
Когда мы заканчиваем, я подхожу ближе.
— Всё ок, — говорю я коротко. — Они нервничают. Мы — нет.
Он кивает.
— Я это чувствовал.
К квалификации мы готовы.
Это чувствуется не по цифрам — по тишине внутри.
Перерыв. Боксы чуть выдыхают, люди расходятся, кто-то идёт за кофе, кто-то в инженеринговую. Я остаюсь у стола, ещё раз пробегаюсь взглядом по данным, скорее по привычке, чем по необходимости.
И вот тут он.
Слишком близко. Слишком спокойно.
— Ты собираешься перестать работать или мне ещё минут десять постоять над душой? — спрашивает Шарль, опираясь бедром о стол.
— Ты мешаешь, — не поднимая глаз, отвечаю я.
— Обманываешь, — спокойно говорит он. — Ты всё уже сделала.
Я всё-таки смотрю на него. Он улыбается. Не самоуверенно, не нагло — по-другому. Как человек, который знает, что между нами что-то происходит, но не собирается это называть вслух.
— Иди, — говорю я. — Тебе нужно отдыхать перед квалификацией.
— Я отдыхаю, — он чуть наклоняется ближе. — Вот так.
— Шарль...
— Эли, — перебивает он мягко. — Я спокоен. Это редкость. Не отнимай у меня момент.
Он не трогает меня. Даже не пытается. Просто стоит рядом, плечо почти касается моего. И от этого почему-то сложнее, чем если бы он был как обычно — дерзкий, шумный, с шутками.
— Ты уверен? — тихо спрашиваю я. — Давление огромное.
— Более чем, — отвечает он сразу. — Потому что ты здесь.
Я выдыхаю.
— Если ты сейчас завалишь круг, я тебя убью.
Он усмехается.
— Тогда мне точно стоит ехать идеально.
По радио объявляют: десять минут до начала квалификации.
Он выпрямляется, наконец отступает на шаг.
— Увидимся на трассе, стратег Феррари.
— Не облажайся, принц Монако.
Он подмигивает и уходит к болиду.
А я остаюсь стоять, смотрю ему вслед.