Глава 19
Квалификация начинается как выстрел.
Q1 — огонь.
Не идеальный, не чистый, но достаточно быстрый. Трафик, грязный воздух, нервы у всех. Я почти не дышу, пока он идёт круг за кругом.
— Дельта норм, — говорю я по радио. — Не форсируй второй сектор.
— Принял, — коротко отвечает он.
Он выходит из зоны вылета без проблем. Даже не на грани. Уже хорошо.
Q2 — ад.
Red Bull ускоряются. McLaren тоже. Таблица живёт, цифры скачут так, будто издеваются. Он выезжает на последний попытке. Я вижу, как сектор два проседает на пару сотых, и сердце падает куда-то вниз.
— Дави, — говорю я, уже не скрывая напряжения. — Всё, что есть.
Последний поворот. Линия. Экран обновляется.
P2. Проход.
Я сжимаю кулак так, что ногти впиваются в ладонь.
Q3.
Тишина в боксах становится почти физической. Даже механики говорят вполголоса. Это не просто поул.
Первый выезд — хороший. Но не лучший.
— Есть ещё, — говорит он сам. — Я знаю где.
Мы ставим новый комплект. Последний шанс.
— Шарль, — говорю я медленно, чётко. — Не геройствуй. Просто сделай свой круг.
Первый сектор — фиолетовый.
Второй — чисто, без коррекций.
Третий...я забываю моргать.
Он пересекает линию.
Пауза. Полсекунды. Экран обновляется.
P1.
Боксы взрываются. Кто-то кричит, кто-то хлопает в ладони, я просто стою и смотрю на цифры, не веря, что они настоящие.
— Поул, — говорю я по радио. — Ты первый.
Секунда тишины.
— ...Скажи ещё раз, — его голос хриплый.
— P1, Шарль. Поул.
Работа в боксах даже не думает затихать.
Инженеры уже лезут в данные, кто-то обсуждает стартовые сценарии, кто-то спорит о шинах на первый отрезок. Я снова с ноутбуком, в наушниках, с кофе, который давно остыл. Всё как надо. Всё на своих местах.
Кроме одного.
Шарля.
Его утащили на интервью, и, если честно...
мне это даже нравится.
Я краем глаза вижу экран — он стоит перед журналистами, всё ещё в комбинезоне, волосы растрёпаны, взгляд живой. Его засыпают вопросами, перебивают, тянут микрофоны чуть ли не в лицо.
— «Это давление титула?»
— «Это лучший круг в сезоне?»
— «Вы чувствуете себя фаворитом?»
А он улыбается. Отвечает спокойно. Уверенно. Иногда чуть дерзко.
— Он сегодня слишком хорош, — бурчит рядом один из инженеров.
— Не сглазь, — не отрываясь от экрана, отвечаю я.
На очередной вопрос он вдруг говорит:
— Мы просто сделали свою работу. Команда сработала идеально.
Я делаю вид, что мне срочно нужно что-то проверить, потому что улыбка сама лезет на лицо.
Через стекло я ловлю его взгляд. Он на секунду задерживается на мне — и тут же возвращается к журналистам. Но уголок губ приподнимается.
Да, пускай мучают.
Интервью наконец заканчиваются.
Я даже не сразу замечаю, как он появляется рядом — просто в какой-то момент чувствую тепло слишком близко. Чужое плечо. Чужая рука, будто случайно задевающая мою спину.
Слишком часто для «случайно».
— Ты довольна? — спрашивает он, наклоняясь так, что я чувствую запах его парфюма и шампанского, которым его уже успели облить.
— Чем именно? — не отрываясь от ноутбука, отвечаю я.
— Тем, как меня там жарили, — усмехается он. — Я видел, как ты смотрела.
— Я смотрела, чтобы ты не сморозил глупость, — сухо говорю я.
Он смеётся. Лёгко. Слишком легко.
И вот тут начинается.
Он встаёт слишком близко. Кладёт ладонь на край стола рядом со мной, почти запирая. Потом — как бы невзначай — касается моей руки. Потом плеча. Потом пальцами поправляет прядь волос, будто имеет на это полное право.
— Ты сегодня странный, — говорю я наконец, поднимая на него взгляд. — Что тебя так веселит?
— Поул, — пожимает он плечами. — Финал сезона. И ты.
— Я тут при чём?
— Ты всегда тут при чём, — отвечает он слишком быстро.
Я закрываю ноутбук с щелчком.
— Шарль, если ты не заметил, мы всё ещё в боксах.
— Я заметил, — спокойно говорит он. — Поэтому и не делаю ничего такого, за что ты могла бы меня убить.
— Пока.
Он улыбается ещё шире и вдруг наклоняется ближе, почти шепчет:
— Ты знаешь, что я тактильный, только когда мне...хорошо?
Я отстраняюсь на полшага.
— Сконцентрируйся на завтрашнем дне.
— Я и концентрируюсь, — отвечает он. — На том, что важно.
Я смотрю на него пару секунд. Он — серьёзный. Без шутки. Без игры.
И это почему-то пугает больше всего.
— Иди, — говорю я мягче. — Тебе нужно отдыхать.
Он кивает, но прежде чем уйти, всё-таки наклоняется и тихо добавляет:
— Я сегодня слишком счастлив, Эли. Прости.
И уходит.
Вечер наконец-то наступает.
Номер тихий, кондиционер гудит ровно, за окном тёплый Абу-Даби уже не давит, а успокаивает. Я скидываю командную одежду, надеваю что-то простое — шорты, майку, волосы собираю кое-как. Без макияжа.
Телефон вибрирует на тумбочке.
Шарль:
Не хочешь поужинать? Я не хочу быть один.
Я смотрю на экран дольше, чем нужно. Не «команда», не «разбор», не «данные». Просто — не хочу быть один.
Я:
Ты только что был окружён половиной паддока.
Ответ приходит почти сразу.
Шарль:
Это не считается. Я сейчас в номере и мне... тихо. Слишком.
Я усмехаюсь. Представляю его: огромный номер, панорамные окна, поул в кармане — и вот это странное одиночество, которое накрывает именно тогда, когда всё должно быть идеально.
Я:
Ты опять будешь ко мне липнуть.
Шарль:
Не обещаю. Но могу попытаться вести себя прилично.
Я:
Это звучит подозрительно.
Пауза.
Потом:
Шарль:
Эли...мне правда не хочется быть одному сегодня.
Я закрываю глаза. Выдыхаю.
— Чёрт с тобой, Леклер, — бормочу вслух.
Я:
Где?
Шарль:
Тот маленький ресторан на крыше.
Я:
Через 20 минут.
Три точки появляются сразу.
Шарль:
Я буду ждать.
Я откладываю телефон и чувствую странное тепло где-то под рёбрами. Это не волнение.
Не ожидание. Скорее...тихое согласие.
Я надеваю лёгкое платье, беру сумку и, выходу из номера
Ресторан оказывается совсем не таким, каким я его представляла.
Внутри темно — тёплый полумрак, много свечей, мягкий свет ламп над столами. Людей больше, чем я ожидала. Смех, голоса, звон бокалов — всё сливается в один плотный шум, который сразу накрывает.
Я на секунду останавливаюсь у входа, оглядываюсь.
Чёрт...
Я прохожу дальше между столами, стараясь не вглядываться слишком пристально — меньше всего сейчас хочется ловить чужие взгляды или узнавания. Музыка играет негромко, но достаточно, чтобы разговоры звучали приглушённо.
Я ищу его глазами.
Сначала — нет. Потом снова — нет.
И уже почти решаю написать ему, когда замечаю знакомый силуэт в глубине зала.
Он сидит спиной к стене. Чёрная футболка, рука лениво лежит на спинке стула. Перед ним бокал с водой и ещё один — нетронутый, с вином. Он не смотрит в телефон. Просто смотрит в пространство, будто ждёт.
Когда он наконец поворачивается и поднимает глаза видит меня — улыбка появляется сразу.
Не громкая. Не показная. Та самая, которая предназначена только одному человеку.
Он встаёт, отодвигает стул напротив.
— Я уже начал думать, что ты передумала, — говорит он, когда я подхожу.
— Я просто искала тебя в этом хаосе, — отвечаю я, садясь. — Ты плохо ориентируешься на местности.
— Зато хорошо ориентируюсь в людях, — он чуть наклоняется вперёд. — Ты нашла меня.
— С трудом.
Он смеётся тихо и делает знак официанту.
— Спасибо, что пришла, — говорит уже серьёзнее. — Правда.
Я пожимаю плечами.
— Ты звучал так, будто тебе это нужно.
Он смотрит на меня пару секунд дольше обычного.
— Так и есть.
Вечер перестаёт быть скучным ровно в тот момент, когда на столе появляются новые бокалы.
Сначала вино — красное, тёплое, терпкое. Потом ещё одно. Потом я уже не считаю, а просто чувствую, как напряжение медленно стекает с плеч. Шум ресторана больше не раздражает — он становится фоном.
Шарль расслабляется заметно.
Он откидывается на спинку стула, снимает очки и кладёт их рядом с бокалом, будто официально объявляет: на сегодня я не пилот. Говорит больше, смеётся чаще, иногда наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его дыхание.
— Ты сегодня была страшно спокойной, — говорит он, покручивая бокал. — Это пугало.
— Я всегда спокойная, — фыркаю я.
— Нет, — он качает головой. — Ты сегодня... опасно спокойная. Такая обычно перед тем, как кто-то делает глупость.
— Например?
Он усмехается.
— Например, выигрывает чемпионат.
Я смеюсь, делаю глоток и чувствую, как алкоголь приятно щёлкает где-то в голове.
— Ты сейчас слишком уверен в себе, Леклер.
— А ты слишком хорошо меня знаешь, — отвечает он и вдруг добавляет: — Это тоже пугает.
Мы говорим уже не о гонках. Почти не о них.
О детстве. О глупых страхах. О том, как он ненавидит ранние подъёмы, а я — людей, которые «лучше знают, как мне работать».
Он вдруг смеётся громче обычного.
— Ты знаешь, — наклоняется он ближе, — если бы мне кто-то сказал год назад, что перед финалом сезона я буду сидеть вот так...с тобой...и пить вино, я бы не поверил.
— А сейчас?
— А сейчас мне кажется, что это единственное место, где я могу выдохнуть.
Я смотрю на него. Дольше, чем надо. И понимаю, что улыбаюсь.
— Осторожно, — говорю я. — Ты начинаешь звучать слишком честно.
Он поднимает бокал.
— Тогда давай выпьем за то, чтобы завтра я говорил только по радио.
Мы чокаемся.
Он выпил больше. Это становится очевидно не сразу, а по мелочам.
По тому, как он начинает говорить медленнее. Как чуть дольше держит паузы. Как его взгляд перестаёт быть собранным и становится... ленивым. Тёплым. Слишком внимательным.
— Ты знаешь, — говорит он, наклоняясь ближе, — у тебя опасная привычка.
— Какая? — приподнимаю бровь.
— Ты смотришь так, будто знаешь обо мне что-то, чего я сам ещё не понял.
— Возможно, так и есть, — спокойно отвечаю я и делаю глоток.
Он усмехается. Медленно. Почти хищно.
— Вот это и есть проблема.
Его колено задевает моё под столом. Сначала случайно. Потом — уже нет. Я не убираю ногу. Он это чувствует и улыбается ещё шире.
— Ты сегодня красивая, — говорит он вдруг, слишком прямо.
— Ты пьян, — замечаю я.
— Немного, — соглашается он. — Но не настолько, чтобы врать.
Я наклоняюсь вперёд.
— Осторожно, чемпион. Ты флиртуешь со своим стратегом.
— Я флиртую с женщиной, — поправляет он. — Это разные вещи.
Он играет бокалом, но пальцы уже не на стекле — они скользят по столу, почти касаясь моей руки. И когда касаются — я чувствую это слишком отчётливо.
— Знаешь, что самое элитное во флирте? — спрашивает он тихо.
— Просвети.
— Когда никто вокруг не понимает, что между нами что-то происходит. А мы — понимаем.
Я усмехаюсь.
— Ты сейчас опасно близок к тому, чтобы я тебя отправила спать.
— А ты опасно близка к тому, чтобы остаться, — парирует он.
Наши взгляды сцепляются. На секунду шум ресторана пропадает. Остаётся только он, я и это странное, плотное напряжение между нами.
— Пойдём, — вдруг говорит он, вставая. — Здесь слишком много людей.
— Куда? — спрашиваю я, не двигаясь.
Он наклоняется и почти шепчет мне на ухо:
— Туда, где ты перестанешь делать вид, что тебе всё равно.
Коридоры здесь темнее, чем в зале. Свет мягкий, рассеянный, шаги глохнут в ковре. И в этой тишине он вдруг оказывается слишком близко.
Он идёт рядом, слегка пошатываясь — не сильно, но достаточно, чтобы плечо иногда касалось моего. Рука на секунду находит мою талию, будто для равновесия. Я останавливаюсь.
— Шарль, — предупреждаю я тихо.
Он улыбается этой своей пьяной, опасной улыбкой — не глупой, нет. Скорее честной до неприличия.
— Я просто... — он наклоняется ближе, — проверяю, ты всё ещё здесь?
— Я здесь, — отвечаю я. — Но ты сейчас ведёшь себя как человек, которому завтра стартовать первым.
— Именно поэтому, — он почти смеётся, — я и хочу вот так.
Он тянется — неловко, неуверенно, будто сам не понимает: обнять или поцеловать. Его лоб почти касается моего виска, дыхание тёплое, пахнет вином и чем-то знакомым.
Я упираюсь ладонью ему в грудь.
— Стоп.
Он замирает сразу. Смотрит внимательно, будто трезвеет на секунду.
— Я перегибаю, — говорит он тихо. Не спрашивает — утверждает.
— Немного, — честно отвечаю я.
Он отступает на полшага, но руку не убирает. Просто держит — аккуратно, будто боится спугнуть.
— Прости, — говорит он. — Я просто...сегодня всё слишком.
Я вздыхаю.
— Ты просто пьян и счастлив.
— И влюблён — добавляет он тихо с усмешкой. — Это опасное сочетание.
Я качаю головой, но не отталкиваю его. Мы стоим так ещё секунду — слишком близко, слишком тихо.
— Пойдём, — говорю я наконец. — Пока ты не сделал ещё одну глупость.
— Уже сделал, — отвечает он. — Я ушёл с тобой.
Мы доходим до его номера слишком быстро.
Дверь закрывается за нами тихо, и он почти сразу тянет меня за руку внутрь — не грубо, скорее нетерпеливо, будто боится, что я исчезну, если отпустит. В следующую секунду он уже падает на кровать, раскидываясь как человек, у которого закончились силы.
— Всё, — выдыхает он, глядя в потолок. — Я официально сдаюсь.
Я стою рядом, скрестив руки.
— Ты невозможен.
— Знаю, — он поворачивает голову и улыбается. — Ложись со мной. Мне нужно...удача. Ты приносишь удачу.
— Это научно не доказано, — фыркаю я.
— Завтра проверим, — лениво отвечает он и протягивает руку, будто приглашая.
Я всё-таки подхожу ближе и сажусь на край кровати. Он тут же успокаивается, будто только этого и ждал.
— Только с условием, — говорю я. — Я в душ.
— Предательница, — бурчит он, закрывая глаза. — Я даже не помню, когда последний раз был в душе.
— Это видно, — усмехаюсь я.
Я нахожу в его шкафу рубашку — белую, мягкую, явно слишком дорогую для сна. Забираю её с собой и скрываюсь в ванной. Тёплая вода смывает усталость, шум дня, адреналин. Я переодеваюсь, собираю волосы, смотрю на себя в зеркало и думаю, что этот вечер окончательно вышел из-под контроля.
Когда я возвращаюсь, он уже лежит на боку, почти засыпая, всё ещё в той же одежде.
— Ты пахнешь...спокойно, — бормочет он, не открывая глаз.
— А ты пахнешь вином и самоуверенностью.
— Идеальное сочетание, — улыбается он и чуть сдвигается, освобождая место рядом.
Я ложусь, соблюдая дистанцию. Он, не просыпаясь до конца, тянется и обнимает меня — не требовательно, просто так, будто это самое естественное в мире.
— Если я завтра выиграю, — тихо говорит он, уже почти во сне, — я буду знать, что это ты.
— Спи — отвечаю я. — Завтра важный день.
Он что-то невнятно бормочет в ответ и окончательно засыпает.
Ночью я просыпаюсь не сразу — сначала просто чувствую движение.
Он переворачивается, что-то тихо бормочет во сне, подтягивает под себя подушку. Простыни шуршат, кровать едва заметно качается. Я моргаю в темноте, пытаясь понять, где нахожусь, и только потом вспоминаю — его номер. Абу-Даби. Завтра гонка.
Шарль лежит ко мне спиной.
Между нами — расстояние, которого не было раньше. И почему-то именно это будит окончательно.
Я секунду колеблюсь. А потом просто тянусь к нему.
Моя рука ложится ему на талию, пальцы сжимаются чуть сильнее, чем я планировала. Я прижимаюсь ближе, утыкаюсь лбом ему между лопаток и обнимаю крепко, почти инстинктивно, будто боюсь, что он исчезнет, если я этого не сделаю.
Он не просыпается. Только выдыхает глубже.
И вдруг — его рука находит мою. Он не открывает глаза, не говорит ни слова, просто переплетает пальцы с моими и тянет меня ещё ближе.
Утро приходит тихо.
Я просыпаюсь не от будильника и не от света — от отсутствия тепла рядом. Рука машинально тянется в пустоту, и только потом я слышу звук воды.
Душ.
Я открываю глаза. Комната залита мягким утренним светом, шторы приоткрыты. Его сторона кровати смята, простыня ещё тёплая. Значит, он встал совсем недавно.
Я лежу пару секунд, просто слушаю. Вода шумит ровно, спокойно. Без суеты. Без спешки. И почему-то от этого становится... легче.
Я сажусь, подтягиваю рубашку, в которой заснула, к коленям. Волосы растрёпаны, голова чуть тяжёлая — не от вина, от вчерашнего вечера. От всего сразу.
Из ванной доносится приглушённый звук — он что-то напевает себе под нос. Очень тихо. Почти неузнаваемо. Я усмехаюсь.
Это так не похоже на Шарля перед гонкой.
Я встаю, подхожу к окну. Абу-Даби уже живёт своей жизнью: солнце высоко, трасса где-то совсем рядом, и сегодня решится слишком многое.
Шум воды стихает.
Дверь ванной открывается, и я слышу его шаги.
Не оборачиваясь, я говорю:
— Ты всегда так спокойно поёшь перед тем, как ехать за титулом?
Он останавливается за моей спиной.
— Только когда рядом правильный человек, — отвечает он тихо.
Он подходит совсем тихо.
Я чувствую его ещё до того, как он касается — тепло, знакомое присутствие за спиной. Потом его руки ложатся мне на талию, уверенно, спокойно, будто так и должно быть. Он притягивает меня к себе, подбородок опускается мне на плечо.
— Я правда не знаю, как тебя благодарить, — говорит он низко, почти лениво. — За всё. За вчера. За сезон. За...меня.
Я усмехаюсь, даже не пытаясь вырваться.
— Знаю один способ, — отвечаю я. — Я выложу в интернет твою парковку в Монако. С подписью: «Действующий чемпион мира, но с бордюрами всё ещё сложные отношения».
Он смеётся мне в шею.
— Это жестоко.
— Это справедливо, — парирую я. — Ты тогда чуть не перекрыл пол дороги.
— Я был под давлением, — оправдывается он. — Очень важные люди смотрели.
— Я смотрела, — уточняю я. — И мне было стыдно.
Он сжимает руки чуть крепче.
— Если это цена за то, что ты здесь... — говорит он, — я готов рискнуть репутацией.
Я поворачиваю голову, смотрю на него.
— Ты понимаешь, что если ты сегодня выиграешь, я стану ещё опаснее?
— Я на это и рассчитываю, — улыбается он. — Мне нужен кто-то, кто будет держать меня в узде.
Я фыркаю.
— Тогда иди одевайся, чемпион. А то я действительно начну монтировать видео.
Он не отпускает меня ещё секунду. И почему-то именно в этот момент я понимаю: это утро — уже победа.
Он оделся быстро — подозрительно быстро для человека, который обычно способен выбирать футболку дольше, чем проходит пит-стоп.
Зато волосы...вот тут он завис.
Я успела забрать сумку, выйти из его номера, дойти до лифта, подняться к себе и спокойно переодеться, пока он, воевал с зеркалом и собственным отражением.
Командная футболка, лёгкие брюки, волосы — в хвост. Практично. Сегодня не день для красоты — сегодня день для выживания.
Когда я вышла обратно с номера в коридор, он как раз стоял, проводя рукой по волосам в последний раз. Слишком сосредоточенно.
— Ты понимаешь, — сказал он, заметив меня, — если сегодня всё пойдёт не так, это будет из-за этой причёски.
— Конечно, — кивнула я. — Не из-за давления, не из-за Red Bull. Из-за геля.
— Я серьёзно, — он нахмурился. — Ты меня отвлекла.
— Это моя работа, — пожала плечами я. — Отвлекать от глупостей.
Он усмехнулся, подошёл ближе и на секунду наклонился ко мне.
— Ты вернёшься после гонки? — спросил он тихо.
— Если ты не разобьёшь машину, — ответила я. — И если не устроишь шоу в первом повороте.
— Жёсткие условия, — вздохнул он.
Мы пошли к лифту вместе.
Но между нами всё равно было это напряжение — спокойное, уверенное, как натянутая струна перед финальным аккордом.
Сегодня решалось слишком многое. И мы оба это знали.