Глава 17
Мы останавливаемся в месте, где море вдруг становится особенно прозрачным — будто стеклянным. Вокруг тишина, только лёгкий плеск воды о борт и дальний шум яхты на холостом ходу.
— Вот здесь можно поплавать, — говорит он, оглядывая горизонт.
Я уже тянусь к солнцезащитным очкам, когда он добавляет совершенно невозмутимо:
— Только...маленькая деталь. Тут бывают медузы.
Я поворачиваюсь к нему.
— Что?
— Ничего страшного, — слишком спокойно отвечает он. — Они, в общем-то, милые.
— Шарль...
Он улыбается. Тем самым опасным образом, который означает одно: сейчас будет что-то, что мне не понравится.
Я не успеваю договорить.
Он делает шаг, кладёт руки мне на плечи — и толкает.
Вода холоднее, чем я ожидала.
Я всплываю, хватая воздух, волосы липнут к лицу, солнце ослепляет.
И первое, что я делаю — показываю ему средний палец.
— Я ЭТО ТЕБЕ ПРИПОМНЮ, — заявляю я, стараясь выглядеть максимально грозно посреди сверкающей воды.
Он стоит на палубе, смеётся так, будто только что выиграл маленькую войну.
— Живёшь? — спрашивает он.
— Пока да, — отвечаю я. — Но твоё будущее сейчас под большим вопросом.
Он наклоняется к борту.
— Я же предупреждал про медуз.
— Ты предупреждал слишком поздно!
Он смеётся ещё громче, а я делаю вид, что плыву к яхте, хотя на самом деле мне нравится эта вода, этот смех, этот момент.
И, черт возьми, я правда ему это припомню.
Обязательно.
Я подплываю к лестнице и вылезаю обратно на палубу.
Вода стекает по коже, волосы мокрые, холод пробегает по спине — но мне плевать. Я ставлю ногу на палубу, выпрямляюсь...и вижу его.
Он стоит, скрестив руки на груди.
Довольный. Ухмылка — до ушей. Такая, от которой сразу ясно: он считает себя победителем.
— Ты слишком счастлив, — говорю я, проводя рукой по волосам и стряхивая воду.
— Потому что ты не кричала, — отвечает он. — Я ожидал больше драмы.
Я делаю шаг к нему. Медленно. Специально.
— Это потому что я стратег, — говорю я спокойно. — Я не реагирую сразу.
Он приподнимает бровь.
— Тогда чего мне ждать?
Я останавливаюсь совсем близко, смотрю ему прямо в глаза и улыбаюсь — точно так же, как он секунду назад.
— Ответного удара, — говорю я. — В самый неожиданный момент.
Он смеётся, качает головой.
— Я даже боюсь представить.
— И правильно, — отвечаю я. — Страх — полезная эмоция.
Я прохожу мимо него, беру полотенце, на секунду касаюсь его плеча — как будто случайно. И чувствую, как он слегка напрягается.
Теперь он настороже.
Я оглядываюсь через плечо:
— Расслабься, принц Монако. Пока.
Он отворачивается на секунду — проверяет что-то в телефоне, листает экран, потом поднимает взгляд к горизонту, будто просто наблюдает за морем.
И именно в этот момент я подхожу слишком близко.
Настолько, что он сначала этого даже не замечает.
Я встаю за его спиной, почти вплотную. Мокрая кожа всё ещё холодная, а от него идёт тепло. Я наклоняюсь чуть вперёд и обнимаю его — не резко, не показательно, просто кладу руки ему на талию, прижимаюсь лбом к его лопатке.
Он замирает.
— Ты сейчас что делаешь? — спрашивает он, не оборачиваясь, но я слышу улыбку в голосе.
— Проверяю, — отвечаю я спокойно. — Не уронил ли ты телефон в воду.
— Очень смешно, — усмехается он.
Я сильнее прижимаюсь, подбородком касаюсь его плеча.
— Расслабься, — говорю я. — Это ответный удар.
Он откладывает телефон, наконец оборачивается, но я не отпускаю. Теперь уже я смотрю на него снизу вверх, слишком близко, чтобы это было «просто».
— Ты опасная, — говорит он тихо.
— Ты сам начал, — отвечаю я. — Медузы, напомнить?
Он смеётся, качает головой и кладёт руки поверх моих.
— Ладно, — говорит он. — Сдаюсь. В этот раз.
Я улыбаюсь, но не отпускаю сразу. Просто стою так, чувствуя, как яхта слегка покачивается, как солнце греет спину, как момент тянется и не хочет заканчиваться.
— Хорошо, — говорю я наконец. — Но запомни: я всегда рядом. Даже когда ты думаешь, что смотришь только на море.
Он смотрит на меня внимательно, потом чуть наклоняется ближе.
— Я заметил, — отвечает он.
Я всё ещё держу его, когда он наклоняется ближе.
Его лоб почти касается моего, дыхание тёплое, взгляд тёмный и спокойный одновременно. В эту секунду нет ни яхты, ни моря, ни игры — только мы.
И он меня целует.
Мягко. Уверенно. Без спешки.
Я не отстраняюсь. Наоборот, сама тянусь ближе, чувствуя его руки у себя на талии. Мир будто становится тише: остаётся только плеск воды, солнце и этот поцелуй, который говорит больше любых слов.
Когда мы наконец отрываемся друг от друга, он смотрит на меня так, будто всё между нами стало яснее.
— Это...тоже часть ответного удара? — тихо спрашивает он.
Я улыбаюсь.
— Это часть правды, — отвечаю я.
Он касается моих волос, осторожно, почти бережно.
— Тогда мне нравится, как ты воюешь, стратег.
Я усмехаюсь, оставаясь рядом, слишком близко, чтобы это было просто шуткой.
День прошёл...идеально.
Мы купались — наперегонки, с брызгами, со смехом, когда он делал вид, что «случайно» не может меня догнать. Солнце грело кожу, море было прозрачным и тёплым, и мне казалось, что время здесь течёт иначе.
Потом мы разложили на палубе шахматы.
— Только без поддавков, — предупредила я.
— Я и не собирался, — усмехнулся он.
Через десять минут он уже смотрел на доску с тем самым выражением лица, которое у него бывает, когда стратегия не сходится.
— Это нечестно, — сказал он.
— Это называется «правильные первые ходы», — ответила я, переставляя фигуру. — Шаг и Мат.
Он покачал головой, смеясь.
— Ты же понимаешь, что я требую реванша?
— Можешь требовать сколько угодно, — пожала плечами я. — Результат будет тем же.
Мы снова смеялись, дразнили друг друга, спорили, а потом просто лежали рядом, глядя в небо.
И между всем этим были поцелуи — лёгкие, тёплые, будто сами собой. Не спешка. Не страсть напоказ. А то редкое чувство, когда тебе хорошо быть рядом и ничего не нужно доказывать.
Под вечер море стало темнее, солнце опустилось ниже, и всё вокруг окрасилось в мягкое золото. Он подошёл ко мне, обнял сзади, как будто это стало самым естественным жестом в мире.
— Знаешь, — сказал он тихо, — мне давно не было так спокойно.
Я повернулась к нему и улыбнулась.
— Мне тоже.
Тот день на яхте был...идеальным.
Солнце, море, его смех, шахматы, в которых я не оставляла ему ни единого шанса, поцелуи, от которых всё внутри становилось тише и спокойнее.
Но потом начались гонки.
И стало ещё лучше.
Практики — первые. Квалификации — поулы.
Гонки — подиумы, победы, стабильность.
Ferrari вдруг перестали быть «командой с проблемами» и снова стали силой. А он...он снова был тем Шарлем, за которым я следила по таймингам, сжимая кулаки, молясь, чтобы стратегия сработала.
Все шансы на чемпионство.
Мы работали почти безошибочно. Я считала, просчитывала, перестраивала. Он ехал так, будто машина наконец стала продолжением его тела. И между нами всё было...близко. Тепло. Настояще.
Но.
Есть одно «но».
Он любил мне указывать, как делать мою же работу!
Не грубо. Не прямо.
А вот этим своим тоном:
«А если попробовать так?»
«Ты уверена?»
«Мне кажется, лучше вот это».
Иногда — в радио. Иногда — на брифингах. Иногда — просто мимоходом, когда я сидела над цифрами.
И вот сейчас...Гран-при Катара.
Жара, бетон, длинные прямые, ад для резины и для нервов. Я сижу перед экранами, вся в данных, телеметрии, расчётах деградации, окнах пит-стопов. Всё выстроено до секунды.
И тут он снова:
— Эли, а если мы сместим окно на пару кругов позже?
Я даже не сразу поднимаю голову.
— Нет, — спокойно отвечаю я. — Тогда мы попадём в трафик.
— Но если шины выдержат...
— Они не выдержат, — перебиваю я. — Я это уже посчитала.
Он склоняется ближе к монитору, смотрит, будто сейчас найдёт ошибку.
— Мне просто кажется, что...
Я медленно выдыхаю.
Очень. Медленно.
Потому что в этот момент мне хочется в прямом смысле его задушить.
Не потому что он плохой. А потому что он слишком умничает.
— Шарль, — говорю я, не отрывая взгляда от экрана, — если ты ещё раз скажешь «мне кажется», я отправлю тебя на трассу без стратегии. Просто езжай куда хочешь.
Он замирает на секунду.
Потом усмехается.
— Это угроза?
— Это факт, — отвечаю я. — Ты мой пилот. Я твой стратег. Давай не путать роли.
Он смотрит на меня пару секунд, потом поднимает руки:
— Ладно, босс. Я понял.
Я снова возвращаюсь к данным.
Но внутри всё кипит.
Начинается третья практика.
Он выезжает на трассу уверенно, машина ведёт себя именно так, как я и рассчитывала. Темп хороший, резина держится, по секторам всё чисто. На тайминге — второй. Абсолютно рабочая, стабильная сессия.
И тут он начинает.
— Что-то задняя ось странная.
— Тут мне не нравится поведение в повороте.
— А на выходе из последнего — ощущение, будто сцепления меньше.
— Ты уверена, что давление оптимальное?
Каждый.
Чёртов.
Круг.
Я смотрю на цифры. На телеметрию. На деградацию. На сравнение с предыдущими попытками.
По показателям всё отлично.
— Всё в норме, — отвечаю я в радио. — Темп хороший, держим план.
Следующий круг.
— Эли, мне кажется, что мы можем...
Я сжимаю челюсть.
— Шарль, — перебиваю я спокойно, но уже на грани, — данные не подтверждают проблему. Продолжаем по стратегии.
Он молчит один поворот. Потом снова:
— Я просто говорю, что ощущается не так...
Я закрываю глаза на секунду.
Открываю.
И уже не фильтрую.
— Если ты будешь так много трындеть, — говорю я в радио, предельно чётко, — я просто отключу тебе связь. Едешь. Молча.
Пауза.
В боксах кто-то тихо прыскает от смеха. Инженеры переглядываются. В наушниках — тишина.
— ...Принято, — наконец отвечает он. И я слышу в голосе улыбку. — Молчу.
Следующий круг он проезжает идеально.
Без комментариев. Без «мне кажется».
Без попыток быть вторым стратегом.
Тайминг обновляется.
Я смотрю на экран и чувствую, как напряжение наконец отпускает плечи.
Третья практика заканчивается неожиданно быстро. И — о чудо — в приятной тишине.
Слава богу, выскочка Шарль Леклер действительно молчит. Едет, делает своё дело, не комментирует каждый вдох машины. Я смотрю на экраны и впервые за день чувствую не раздражение, а удовлетворение.
Машины заезжают на пит-лейн. Бокс наполняется привычным шумом: голоса, шаги, инженеры, планшеты, кабели. Шарль снимает шлем, бросает на меня короткий взгляд — молчаливый, но явно довольный. Я делаю вид, что не замечаю.
И тут меня зовут.
— Эли, — говорит один из инженеров, подходя ближе. — Тебя просят пройти.
— Куда? — автоматически спрашиваю я, не отрываясь от ноутбука.
— На интервью.
Я поднимаю голову.
— Стратегов не зовут, — говорю я. — Это к пилоту и руководству.
Инженер чуть улыбается, как будто ожидал эту реакцию.
— Фредерик попросил. Лично. Хочет, чтобы ты пошла с ним.
Я замираю.
С Фредериком...на интервью?
Я перевожу взгляд в сторону, и в этот момент как раз вижу, как Фредерик Вассёр разговаривает с прессой, а потом смотрит прямо на меня и кивает — спокойно, уверенно, будто это самое логичное решение в мире.
Шарль, заметив это, приподнимает бровь.
— Ого, — тянет он. — Кажется, ты на повышение.
Я бросаю на него предупреждающий взгляд.
— Ты молчи, — говорю я тихо. — Хоть здесь.
Фредерик подходит ближе.
— Пойдём, — говорит он. — Сегодня ты это заслужила.
Не вопрос. Констатация.
Я закрываю ноутбук, встаю и вдруг ощущаю, как все взгляды в боксе на секунду задерживаются на мне. Не из любопытства — из уважения.
Мы выходим — и меня буквально накрывает волной.
Журналисты. Камеры. Микрофоны. Вспышки.
Много.
Слишком много.
Я машинально делаю шаг ближе к Фредерику, но уже через секунду понимаю:
они смотрят не на него.
— Эли!
— Сюда, пожалуйста!
— Можно вопрос вам?
— Как вам удалось это сделать?
Я останавливаюсь.
На секунду — реально останавливаюсь внутри себя.
Потому что вопросы летят мне. Не руководителю команды. Не пилоту. Мне.
Фредерик бросает на меня короткий взгляд и почти незаметно улыбается — мол, дыши, это твой момент.
— Сейчас у Шарля 349 очков, у главного соперника 339, — говорит один из журналистов. — И если всё решится в Абу-Даби, у двоих пилотов остаются реальные шансы. Как вы это объясните?
Я смотрю прямо в камеру.
— Я это не объясняю, — спокойно отвечаю я. — Я это считаю.
Кто-то усмехается. Кто-то кивает.
— Вас уже называют архитектором Ferrari, — продолжает другой. — Вы действительно перестроили команду?
Я чуть пожимаю плечами.
— Архитекторы не рассказывают, где несущие балки, — говорю я ровно. — Иначе здание рухнет.
Вопросы идут дальше:
— В чём секрет?
— Это риск?
— Вы уверены, что стратегия сработает в решающей гонке?
Я отвечаю спокойно, без пафоса, без эмоций:
— В Формуле-1 нет секретов. Есть работа.
— Риск есть всегда.
— Уверенность появляется только после финиша.
Я чувствую на себе взгляды. Чувствую, как внимание смещается. Как разговор перестаёт быть про «пилота» и становится про процесс.
И где-то сбоку я замечаю Шарля. Он стоит, скрестив руки, слушает. Лыбу давит.
— Последний вопрос! — раздаётся голос из толпы. — Эли, ходят слухи о предложении от McLaren. Рассматриваете ли вы переход после конца сезона?
Я на секунду замираю.
Вот он. Вопрос, которого я ждала — и одновременно не хотела слышать именно сейчас.
Я чувствую, как рядом чуть напрягается Фредерик. Я даже не смотрю на него, но знаю: он тоже слушает.
Я поднимаю взгляд на журналиста и говорю спокойно, без паузы:
— На данный момент я не вижу в этом необходимости.
В толпе пробегает лёгкий шум.
— Почему? — тут же уточняют. — Деньги? Новый вызов?
Я качаю головой.
— Для меня Формула-1 — не про смену вывесок, — продолжаю я. — Это про процесс. Про доверие. Про команду, которая понимает, зачем ты здесь.
Я делаю короткую паузу и добавляю:
— А сейчас у меня есть всё, чтобы делать свою работу так, как я считаю правильным.
Кто-то записывает каждое слово. Кто-то переглядывается.
— То есть Ferrari — ваш приоритет?
Я слегка улыбаюсь. Совсем чуть-чуть.
— Сейчас мой приоритет — чемпионство, — отвечаю я. — Всё остальное — потом.
Фредерик кивает, как будто услышал именно то, что хотел. Камеры медленно опускаются, вопросы заканчиваются, и напряжение наконец начинает отпускать.
Когда мы разворачиваемся, чтобы уйти, я чувствую на себе взгляд.
Как только мы выходим из зоны интервью, я даже не успеваю сделать шаг в сторону боксов — он уже рядом.
Слишком близко. Слишком быстро.
— Ты это специально сейчас сказала? — тихо спрашивает Шарль, наклоняясь ко мне так, чтобы камеры и уши остались позади.
— Что именно? — делаю вид, что не понимаю.
— Про McLaren.
Я бросаю на него короткий взгляд.
— Я сказала правду, — отвечаю спокойно. — У меня сейчас есть работа. И она здесь.
Он усмехается, но не отходит. Наоборот, идёт рядом, почти плечом к плечу, как будто это самое естественное положение вещей.
— Знаешь, — говорит он вполголоса, — ты сейчас выглядела страшнее любого пилота на трассе.
— Это комплимент? — приподнимаю бровь.
— Это признание, — отвечает он. — И, возможно, лёгкий страх.
Я хмыкаю.
Впереди уже суета квалификации: инженеры бегут с планшетами, кто-то кричит про шины, механики выкатывают тележки. Воздух будто плотнее — напряжение ощущается физически.
— Напоминаю, — говорю я, не глядя на него, — сегодня ты просто едешь.
— А я и не собирался мешать, — тут же отвечает он. — Я теперь примерный.
— Посмотрим, — сухо бросаю я.
Он улыбается шире.
— Если что, ты мне радио отключишь, да?
— Без колебаний.
Он смеётся, наконец отстаёт на шаг, но я чувствую его взгляд на себе — сосредоточенный, тёплый и слишком внимательный для момента перед квалификацией.
Я останавливаюсь у входа в бокс, разворачиваюсь к нему:
— Давай так, — говорю чётко. — Сейчас трасса. Потом всё остальное.
Он кивает. Серьёзно. Без шуток.
— Как скажешь, архитектор Ferrari.
Я закатываю глаза и захожу в бокс.
Квалификация уже на пороге.
И сейчас не время для чувств.
Квалификация начинается резко — как всегда.
Без права на раскачку.
Q1 проходит почти буднично. Темп стабильный, машина слушается, шины выходят в окно ровно там, где нужно. Я смотрю на тайминг и отмечаю галочки в голове. Шарль молчит. Слава богу.
— Темп хороший, — говорю я в радио. — Держим план.
— Принято, — коротко отвечает он.
Q2 уже плотнее. Трафик, грязный воздух, кто-то мешает на быстром круге. Я чувствую, как напряжение поднимается — не паникой, а концентрацией. Мы корректируем давление, меняем траектории, выпускаем его в чистое окно.
Он заезжает. Выезжает снова.
Время — первое.
В боксах на секунду тишина, а потом привычный гул одобрения. Я не улыбаюсь. Рано.
Q3.
Самое неприятное. Самое важное.
— Два круга, — говорю я. — Первый — подготовка. Второй — всё.
Он выезжает. Я слежу за секторами, за температурой резины, за каждым микросдвигом. Сердце бьётся ровно, как метроном. Я не имею права нервничать — это заразно.
— Подтверди баланс, — прошу я.
— Баланс ок, — отвечает он. — Не мешай.
Я усмехаюсь, вот деловой. Но ничего не отвечаю.
Фиолетовый сектор. Ещё один.
В последнем повороте он чуть рискует — я это вижу по телеметрии. Чуть. Ровно настолько, чтобы не сорваться.
Линия.
Тайминг обновляется.
P1.
Я смотрю на экран и выдыхаю. Не громко. Не вслух. Просто позволяю плечам опуститься.
— Поул, — говорю я спокойно. — Хорошая работа.
В боксах оживление, поздравления, хлопки по плечу. Шарль заезжает на пит-лейн, снимает шлем — и в этот момент наши взгляды встречаются.
После квалификации я собираюсь быстро.
Слишком быстро — будто за мной кто-то гонится. Я закрываю ноутбук, киваю инженерам, бросаю пару формальных фраз и ухожу, не оглядываясь. Мне сейчас не нужны ни поздравления, ни взгляды, ни его присутствие.
И, к счастью, у меня это получается.
Я успеваю проскользнуть мимо зоны, где его обычно ловят журналисты, свернуть раньше, уйти в тень коридора. Без столкновений. Без «случайных» встреч.
Номер встречает меня тишиной.
Спокойной. Настоящей.
Никаких шумных голосов за стеной, никаких заумных выскочек, которые любят обсуждать себя громче, чем гонку. Только мягкий свет, закрытые шторы и кондиционер, который тихо гудит где-то на фоне.
Я ставлю сумку, снимаю обувь и наконец позволяю себе выдохнуть.
Ложусь на край кровати.
Тишина обволакивает, будто одеяло.
Сегодня я устала не физически.
Сегодня я устала от напряжения.
Я ложусь на спину, смотрю в потолок и думаю, что сейчас — ровно тот момент, когда мне просто нужно побыть одной.
Душ — лучшее изобретение человечества.
Горячая вода смывает не только усталость, но и весь этот день: цифры, камеры, напряжение, его взгляд. Я выхожу, заворачиваюсь в полотенце, потом надеваю мягкую футболку шорты, наношу маску, крем — всё медленно, почти ритуально. Наконец-то тишина принадлежит мне.
Ровно до того момента, пока в дверь не стучат.
Я замираю.
— Ну нет... — выдыхаю я себе под нос.
Стук повторяется. Уверенный. Знакомый. Такой, который не предполагает отказа.
Мне так лень открывать. Просто космически. Но если не открою — он будет стучать до утра. Я это знаю.
Я иду к двери, приоткрываю — и, конечно же, он.
Шарль Леклер.
В шортах. В футболке. С пакетом в руках.
И он уже заходит, даже не спрашивая.
— Привет, — говорит он так, будто это самый логичный поступок на свете.
— Ты вообще в курсе, что люди стучат, чтобы им открыли, а не чтобы ворваться? — устало спрашиваю я, закрывая дверь.
— Я стучал, — пожимает он плечами. — Ты открыла. Всё по правилам.
Он проходит к столу и выкладывает содержимое пакета.
Попкорн. Шоколадки. Какие-то мармеладки. Печенье.
Я смотрю на это, потом на него.
— Это что? — прищуриваюсь я.
— Набор «ты сбежала слишком быстро», — отвечает он. — И «я знаю, что ты сейчас в режиме отшельника».
Я вздыхаю и опускаюсь на край кровати.
— Шарль, я хотела побыть одна.
— Отлично, — кивает он. — Я буду тихо.
Он уже открывает попкорн.
— Ты не умеешь быть тихим, — говорю я.
— Зато я умею быть полезным, — отвечает он и протягивает мне шоколадку. — Сахар помогает после квалификации.
Я не беру. Секунду. Потом всё-таки тянусь и забираю.
— Это не значит, что тебе можно было заходить без разрешения.
— Знаю, — спокойно говорит он. — Но если бы я спросил, ты бы отказала.
Я бросаю на него взгляд.
Он улыбается. Слишком довольный.
— Ты невозможен.
— Зато с перекусом, — отвечает он и садится на кресло, закидывая ногу на ногу. — И без разговоров о стратегии. Обещаю.