21
Спустя полгода их огненного альянса случилось то, чего никто не ожидал, включая Глеба. Внешне — всё было на пике. Её мини-альбом «Осколки» взлетел в чарты, критики хвалили её за цельность и хлёсткость. Их совместные выступления собирали аншлаги. Они были самой обсуждаемой и, казалось, неразрушимой парой в индустрии.
Но внутри Насти что-то надломилось.
Это началось постепенно, с мелочей. Она перестала выкладывать личные фотосессии Карины. Потом перестала отвечать на её шутливые сообщения. Затем начала отменять совместные с Глебом вечера под предлогом усталости или работы над новым материалом. Сначала он списывал это на прессинг, на груз славы, который она несла впервые. Он пытался быть рядом, но его способы поддержки были его же способами: предлагал новые биты, звал в студию, на концертах смотрел на неё ещё пристальнее, словно пытаясь силой воли вытянуть её из раковины.
Но раковина становилась только толще.
Однажды, после отменённого ужина, он приехал к ней сам, без предупреждения. Открыв дверь, она стояла в старых спортивных штанах и растянутой футболке, без макияжа, волосы были тусклыми. В её тёмных глазах не было ни злости, ни грусти — только ледяная, непроницаемая пустота.
— Насть, — сказал он, переступая порог. — Что происходит?
— Ничего, — её голос был ровным, без интонаций. — Устала. Работаю.
— Это не просто усталость. Ты отгораживаешься. От меня. От Карины. От всех.
— Мне нужно пространство, Глеб. Ты же сам всегда говорил — музыка требует концентрации.
— Музыка требует жизни! — его голос впервые зазвучал с отчаянием. — Ты не живёшь. Ты заморозилась. Смотрю на тебя на сцене — ты поёшь те же строчки, но в глазах... в глазах ничего нет. Как в том самом «Boom-boom».
Она вздрогнула, как от удара, но лицо осталось каменным.
— Может, «Boom-boom» — это и есть настоящая я? — бросила она ему в лицо, и в её тоне впервые прозвучала ядовитая горечь. — А всё остальное — просто удачный спектакль для твоего продюсерского гения?
Он отшатнулся, будто его ударили. Зелёные глаза потемнели от боли и гнева.
— Ты не веришь в это. Ты просто боишься.
— А чего бояться? — она расстегнула первый пуговицы на своей старой футболке, обнажив ключицы. — Ты же уже всё видел. Всю мою уязвимость. Всю эту... «прелесть». И что? Мир принял? Он схавал скандал, мемы, наш «огненный дуэт». А теперь ждёт продолжения. Новых подробностей. Новых песен про нашу «химию». Я устала быть открытой книгой, Глеб. Книгой, которую ты так гениально написал и выпустил в тираж.
Она отвернулась к окну, скрестив руки на груди в защитной позе, которую он так часто видел на её ранних, уязвимых фотосессиях.
— Я хочу назад. В ту холодность, что была у меня раньше. Она была честной. Она меня защищала. А эта... эта «искра», которую ты во мне разжёг, она меня сжигает изнутри.
Он подошёл к ней сзади, но не прикоснулся. Он стоял так близко, что она чувствовала его тепло, но между ними была стена, которую он не мог пробить.
— Я не хотел тебя сжечь, — тихо сказал он. — Я хотел, чтобы ты горела. Чтобы светила. Для себя. Не для меня. Не для них.
— Получилось, — коротко бросила она в стекло. — Я выгорела дотла. Теперь там пепел. И мне в нём... спокойно.
Он долго молчал. Потом развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что задрожали стены.
С этого дня Настя Синицына стала призраком. Она выходила на сцены, пела свои партии безупречно технично, но бездушно. Она давала интервью, отвечая односложно и с ледяной вежливостью. Она полностью перестала появляться с Глебом на публике. В прессе запестрели заголовки: «Кризис в золотом дуэте», «Синицына заморозила отношения с Фараоном?», «Куда пропала искра?»
Глеб пытался бороться. Штурмовал её молчание сообщениями: сначала требовательными, потом просящими, потом просто констатирующими факты их совместной работы. Он присылал ей новые биты — мрачные, депрессивные, будто пытался найти мост к её нынешнему состоянию. Она не отвечала. Иногда заходила в студию, когда знала, что его там нет, записывала вокал и уходила, не вступая в контакт ни с кем из команды.
Их последний совместный концерт по контракту был в Москве. Он вышел на сцену один. Отыграл первый сет. Когда пришло время её выхода, он объявил, голосом, лишённым всего, кроме усталости:
— Синицына.
Она вышла. В простом чёрном худи и джинсах, волосы спрятаны под капюшон. Она отыграла свой куплет, глядя поверх голов зала, куда-то в пустоту. Он стоял в своём привычном месте у барабанов, но не улыбался. Не смотрел с одобрением. Он просто смотрел. И в его взгляде была не злость, а потерянность. Как будто он видел перед собой не ту женщину, которую полюбил, а её прекрасную, идеальную, ледяную статую.
Когда они сошли со сцены в разных направлениях, даже самые преданные фанаты поняли — сказке конец.
Настя буквально исчезла. Отключила телефоны, закрыла все соцсети, съехала из своей квартиры. Мир гадал, где она. Говорили, что она уехала за границу, что она пишет новый, ещё более мрачный альбом, что у неё творческий кризис.
Только Карина, которой Настя в итоге написала одно-единственное сообщение («Я жива. Мне нужно время. Не ищи.»), догадывалась, что её лучшая подруга не просто устала. Она отступила на заранее подготовленные позиции, в ту самую «холодность», которая когда-то была её крепостью, а теперь стала ледяной тюрьмой. И ключ от этой тюрьмы она выбросила, испугавшись собственного пламени и того, кто это пламя в ней разжёг.
А Глеб Голубин, яростный и бескомпромиссный Pharaoh, впервые за всю свою карьеру почувствовал себя беспомощным. Он мог покорить любые чарты, разнести в пух и прах любого хейтера, но как растопить лёд в сердце той, которую сам же и отогрел, — он не знал. И это незнание жгло его изнутри хуже любого провала.