20
Химия между ними после премьеры уплотнилась, как звук на сведённом треке. Это уже не было просто страстью или творческим альянсом. Это стало основой, на которой держался их общий мир. И это особенно ярко проявлялось на сцене.
Концерты стали другими. Теперь, когда Настя выходила на свой бис, Глеб не растворялся в тенях за кулисами. Он оставался. Отходил на задний план, к барабанной установке, прислонялся к стойке монитора и смотрел. Просто смотрел.
И улыбался.
Это была не широкая, открытая улыбка. Это был скорее полуприкрытый рот, прищур глаз, выражавший глубочайшее, профессиональное удовольствие и личную, чуть хищную гордость. Но когда свет софитов падал под определённым углом, или когда она выдавала особенно яростную строчку, и его губы растягивались чуть шире, в этом выражении проглядывались клыки. Буквально. Острые, чуть длиннее остальных зубов. Этот мимолётный оскал делал его улыбку не просто одобрительной, а почти первобытной, полной обладания и дикого восхищения. Он был как большой хищник, наблюдающий за игрой своего шустрого, смертоносного партнёра, и наслаждающийся каждым её движением.
Настя чувствовала этот взгляд спиной, кожей. Это придавало ей не уверенность — уверенность у неё уже была, — а особую дерзость. Она начинала играть для него. Не для зала. Поворачивалась к нему спиной в кульминационный момент, бросала микрофон на шнуре, ловила его и, проходя мимо, могла провести по его предплечью тыльной стороной ладони. Это были микро-жесты, невидимые зрителям, но для них полные смысла. Их личный ритм внутри общего шума.
Однажды, после особенно жаркого концерта в Алмате, они оказались запертыми в лифте отеля всего на десять минут. Тесное, душное пространство, пропитанное запахом её парфюма и его пота. Он прислонился к стене, тяжело дыша, его рука лежала на её талии под курткой.
— Ты сегодня... — начал он, и его голос был хриплым от крика. — Ты сегодня, когда сказала ту строчку про «пепел на моём золоте»... — он замолчал, впиваясь в неё взглядом. — У меня мурашки пошли. Буквально.
— Правда? — она приподняла бровь, прижимаясь к нему. — А я видела, как ты улыбался. Со всеми своими клыками.
— Это не улыбка, — он наклонился, и его губы коснулись её шеи. — Это оскал. От осознания, что эта ярость, этот огонь — теперь частично и мой. Или я — его. Неважно. Мы сплавились. Как тот самый «цвет золота» в саундтреке. Чистое, но не мягкое. Его можно сломать, только расплавив дотла.
Лифт дёрнулся и поехал. Они разъехались, приняв нейтральные позы, но напряжение между ними висело плотным, сладким туманом.
Их химия выплёскивалась и в студию. Теперь совместные сессии были не работой, а продолжением диалога. Он мог остановить запись, подойти к ней, отвести микрофон в сторону и просто поцеловать её, потому что «в голосе появилась фальшь, нужна перезагрузка». А она могла, слушая его новый куплет, вставить свои строчки на лету, и он, не переставая записывать, смотрел на неё через стекло, и в его взгляде читалось: «Да, именно так. Продолжай».
Они стали единым организмом, который творил, существовал и дышал в унисон. И сцена была самым ярким проявлением этого симбиоза. Фанаты это ловили. В сети множились эдиты, где ловили его «улыбку с клыками», когда он смотрит на неё, или её украдкой брошенный взгляд в его сторону перед самым жёстким проигрышем. Их называли «огненным дуэтом», «химической реакцией», «самой сексуальной парой русского рэпа».
И однажды, после концерта в родном Питере, где энергия зала была особенно личной и яростной, Глеб сделал то, чего никогда не делал раньше. Когда отыграли последний аккорд «Делай что можешь» и зал взревел, он не просто остался на сцене. Он подошёл к Насте, стоявшей в луче света, весь мокрый, дышащий. Взял её за руку. Поднял их сцепленные руки над головой, как трофей. И крикнул в зал, перекрывая рёв:
— ВСЁ! ВСЁ ЭТО — ОНА! ЗАПОМНИТЕ ЭТО ИМЯ! СИНИЦЫНА!
Зал взорвался. Это было больше, чем представление. Это был акт передачи эстафеты, признание на самом высоком, публичном уровне. Он делился с ней своей сценой, своей властью, своим миром. Безоговорочно.
Когда они сошли в затемнённый карман за кулисами, он прижал её к холодной бетонной стене, и его тело дрожало не от усталости, а от нахлынувших чувств.
— Ты слышала? — прошептал он ей в губы, пахнущие адреналином и мятной жвачкой.
— Слышала, — она обхватила его за шею.
— Это навсегда, — заявил он, и в его глазах не было сомнений. Только та самая, первозданная ясность. — Ты и я. Эта сцена. Эта музыка. Всё. Ты не уйдёшь. Я не отпущу.
Он поцеловал её, и в этом поцелуе было всё: благодарность, одержимость, обещание и та самая, дикая химия, которая начиналась с фита, а теперь стала смыслом. Они стояли в полутьме, окружённые гулом уходящего зала, и были абсолютно, безумно счастливы. Потому что нашли в этом шумном, жестоком мире не просто любовь, а своего единственного, идеального соавтора по жизни. И все их будущие хиты, все взлёты и даже возможные падения, теперь будут звучать на два голоса.