19
Премьера фильма «Прелесть», к которому Глеб написал заглавный саундтрек «Цвет золота», была событием иного порядка. Не музыкальная тусовка, а светское мероприятие с намёком на арт-хаус. Здесь были режиссёры, актёры старой школы, критики. Воздух пах деньгами, не пафосными, а старыми, и искусством.
Настя шла рядом с Глебом по чёрной, а не красной, дорожке. На ней было простое, но безупречно скроенное платье-футляр глубокого тёмно-синего цвета, волосы собраны в низкий пучок. Никаких декольте, никаких вычурностей. Она выглядела как та самая «роковая женщина», но в версии для интеллектуальной элиты. Глеб был в тёмном костюме без галстука, белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Он выглядел непринуждённо, но его зелёные глаза скользили по толпе с привычной, хищной настороженностью.
Их появление, конечно же, вызвало ажиотаж. После скандальной шутки Насти на премии, они стали самой обсуждаемой не-парой в стране. Вспышки фотокамер слепили, журналисты выкрикивали вопросы, но пара шла, не замедляя шага, изредка останавливаясь для пары кадров по просьбе официального фотографа киностудии.
Внутри, в фойе, где гости пили шампанское перед началом показа, к ним пробился тот же тип журналиста, что и на прошлой премии — молодой, голодный, с микрофоном от одного из крупных развлекательных порталов. Он был настойчив, как оса.
— Глеб, Настя! Поздравляем с премьерой! Глеб, расскажите о работе над саундтреком! И, конечно, все зрители снова ждут ответа на главный вопрос: ваша совместная работа явно вышла за рамки творчества? Вы сейчас как пара? После того заявления Насти...
Он не успел закончить. Глеб, который стоял, слегка отстранённо осматривая зал, медленно повернул к нему голову. Его лицо не выражало ничего, кроме лёгкой, холодной усталости. Он не повысил голос, но его тихая, чёткая речь перерезала гул фойе, как лезвие.
Он посмотрел не на журналиста, а на Настю, стоящую рядом. И в его взгляде, на миллисекунду, промелькнула та самая тёплая, приватная усмешка, которую знала только она. Потом он перевёл взгляд на журналиста и произнёс ровным, негромким тоном, который, однако, заставил замолчать ближайших стоящих:
— Настюша, вроде бы, говорила насчёт таких вопросов.
Просто. Без агрессии. Без оправданий. Констатация факта, сказанная с такой лёгкой, почти отеческой интонацией («вроде бы»), что это звучало в тысячу раз унизительнее любой отповеди. Он не защищал её. Он даже не отвечал сам. Он просто напомнил о её уже данном, ставшем легендарным ответе, сделав журналиста и весь его вопрос мгновенно устаревшими, глупыми и навязчивыми.
На фоне воцарилась секундная, оглушительная тишина, а потом взрыв сдержанного смешка от окружающих. Даже некоторые серьёзные критики улыбнулись. Журналист покраснел и открыл рот, но не нашёлся, что сказать.
Настя же просто подняла бокал с шампанским, который держала в руке, сделала крошечный, едва заметный глоток и посмотрела на смущённого репортёра абсолютно бесстрастным взглядом. Её молчание было красноречивее любых слов. Она была с ним заодно. Они играли в одну игру, и правила диктовали они.
Глеб тем временем уже повернулся к подошедшему режиссёру фильма, как будто только что отогнал назойливую муху.
— Иван Сергеевич, поздравляю. Надеюсь, «Цвет золота» лёг в картину так, как мы договаривались?
Разговор перешёл в профессиональное русло. Скандальный вопрос был не просто закрыт — он был похоронен с такой изящной небрежностью, что это только подняло их статус. Они были не просто объектами для сплетен. Они были титанами, которые могли одним словом поставить на место всю медийную суету.
Позже, уже в тёмном зале, когда погас свет и начались титры, его рука нашла её руку в пространстве между креслами. Он не смотрел на неё, его лицо было обращено к экрану, но его большой палец медленно, почти лениво водил по её внутренней стороне запястья. Это был безмолвный вопрос и утверждение одновременно: «Всё в порядке?» и «Мы — команда».
Она переплела с его пальцы своими и слегка сжала. Ответ. Да.
Когда заиграл его саундтрек — неожиданно тёплый, с медными струнными и глубоким, почти ностальгическим вокалом, совсем не похожий на его обычный звук — она почувствовала, как его рука сжимает её чуть сильнее. Он гордился этой работой, своим умением выйти за рамки. И, возможно, в тот момент, гордился и тем, что она сидит рядом с ним, спокойная, сильная, его партнёрша не только на сцене, но и в этой, другой, войне — войне за право на личную жизнь.
После премьеры, уезжая на его чёрном Mercedes, он, глядя в окно на мелькающие огни, сказал:
— Видал рожу у того папарацци?
— Видела, — улыбнулась Настя.
— Хорошо. Больше не подойдёт. — Он обернулся к ней. В полутьме салона его глаза светились удовлетворённым холодным огнём. — Теперь они будут бояться. Бояться показаться идиотами. Это лучшая защита.
Он был прав. Они больше не были мишенью. Они были крепостью. И ключ от ворот был только у них двоих. И пока они вместе, все вопросы об их отношениях будут разбиваться о простую фразу: «Настюша, вроде бы, говорила». Ирония, ставшая оружием. И любовь, скрытая за ним.