18
Через неделю после премии, когда хайп вокруг её «признания» начал понемногу стихать, превратившись в устойчивый бэкграундный гул, Настя поняла, что соскучилась. Не по сцене, не по работе — по нему. Последние дни он был погружён в сведение своего нового альбома, жил в студии, отказываясь от всех звонков, кроме срочных. Она видела его только на общих собраниях по поводу её мини-альбома, где он был сосредоточен, деловит и отстранён.
И вот, поздно вечером, когда она закончила писать текст, который крутился в голове уже три дня, она надела то, в чём чувствовала себя уверенно и... немного дерзко. Обтягивающие чёрные брюки, подчёркивающие каждую линию. Белые Air Force, чистые, как холст. И главное — тонкая, плотно облегающая кофта-поло тёмно-бордового цвета. Она расстегнула первые две пуговицы, оставив небольшой, но выразительный вырез, откуда угадывалась линия груди. Ничего вызывающего, но намёк был. Она знала, что он ценит эстетику и детали.
Она приехала в студию без предупреждения. Охранник, уже знавший её в лицо, кивнул и пропустил. В коридоре было тихо, только из-за двери основной студии доносился приглушённый рокот басов. Она постучала, но, не дожидаясь ответа, вошла.
Он сидел спиной к двери, в наушниках, полностью погружённый в волны звука на экране. Свет от мониторов выхватывал его резкий профиль, тень длинных ресниц на щеках. Он не обернулся.
Настя тихо закрыла дверь, прислонилась к косяку и стала ждать, скрестив руки на груди. Она наблюдала, как он работает: быстрые, точные движения мыши, лёгкий наклон головы, когда он ловил нужный звук. Это был гипнотический процесс.
Через пару минут он, видимо, почувствовал её присутствие. Не поворачивая головы, он снял одну чашу наушника.
— Я говорил, чтобы меня не... — начал он раздражённо, но, обернувшись, фраза замерла на его губах.
Его зелёные глаза медленно, с ног до головы, прошлись по ней. Она видела, как взгляд задерживается на белых кроссовках, скользит вверх по обтягивающим брюкам, останавливается на расстёгнутых пуговицах поло и открытом вырезе. Он не сказал ни слова, но в его глазах вспыхнула та самая химия — смесь признательной оценки, внезапного интереса и мгновенного, животного притяжения. Всё это промелькнуло за долю секунды, прежде чем он натянул на лицо привычную маску сдержанности.
— Синицына, — произнёс он наконец, голос чуть хриплее обычного. — Ты потерялась? Или просто решила проверить, насколько звукоизоляция в этой комнате работает?
— Соскучилась, — просто сказала она, отталкиваясь от косяка и делая несколько шагов в его сторону. Её походка была лёгкой, уверенной. — И принесла новую строчку. Не могла ждать.
Он откатил кресло от пульта, развернувшись к ней полностью. Теперь он смотрел на неё прямо, его взгляд был тяжёлым, изучающим.
— Строчку? — он приподнял бровь. — А по-моему, ты принесла... отвлечение высшей пробы.
Она остановилась в паре шагов от него, чувствуя, как под его взглядом загорается кожа.
— Разве? — она сделала вид, что смотрит на его монитор. — Я думала, ты ценишь... вдохновение.
— Вдохновение обычно не приходит в обтягивающих брюках и с расстёгнутыми пуговицами в два часа ночи, — парировал он, но в его тоне не было неодобрения. Было любопытство. Игра. — Хотя, кто его знает. Может, у тебя свой метод.
Он протянул руку, не касаясь её, просто указав на стул рядом.
— Садись. Показывай, что там придумала. Но предупреждаю, если строчка будет хуже, чем твой сегодняшний вид, вышвырну тебя отсюда.
Она села, поймав его взгляд на том, как ткань брюк натянулась на её бёдрах. Она достала телефон, чтобы открыть заметки, но он перехватил её руку. Его пальцы обхватили её запястье, тёплые и твёрдые.
— Позже, — прошептал он, его голос приобрёл низкие, бархатные нотки. — Сначала объясни. Это намеренно? Прийти сюда, вот так, когда я тут один, с утра до ночи, и ждешь, чтобы я... отвлёкся?
Он потянул её за руку, заставив встать, и теперь она оказалась прямо перед ним, стоя, а он сидел, его лицо было на уровне её живота. Он обнял её за талию, прижал к себе, уткнулся лицом в мягкую ткань поло на её животе. Она почувствовала его горячее дыхание сквозь материал.
— Пахнешь... победой, — пробормотал он. — И дерзостью. Опасно, Насть.
Она запустила пальцы в его светлые волосы, слегка потянув, заставив его поднять голову. Их взгляды встретились.
— А ты? — бросила она вызов. — Ты сейчас слушаешь бит или мой пульс?
В ответ он резко поднялся, одним плавным движением поставив её на край пульта, так что мониторы замигали у неё за спиной. Теперь он возвышался над ней, его руки упёрлись в стойку по бокам от её бёдер. Пространство между ними исчезло.
— Я слушаю тишину, — сказал он, и его губы были в сантиметре от её. — Тишину, которая наступает перед тем, как взорваться. И я слышу, как ты её нарушаешь. Каждым своим вздохом. Каждым взглядом на эти пуговицы.
Одной рукой он обхватил её за шею, большой палец провёл по линии её ключицы, потом опустился ниже, к краю выреза. Он не торопился расстёгивать дальше, просто водил пальцем по границе ткани и кожи, и от этого прикосновения по её телу пробежали мурашки.
— Это твой новый образ? — прошептал он, и его губы коснулись её шеи, чуть ниже уха. — Роковая женщина, которая приходит по ночам и сводит с ума бедного рэпера?
— Нет, — выдохнула она, запрокидывая голову. — Это... напоминание.
— О чём? — его губы двигались по её коже, а рука уже скользнула под поло, коснувшись рёбер.
— О том... что у тебя есть не только музыка. Что есть я.
Он замер на секунду, потом оторвался, чтобы посмотреть ей в глаза. В его зелёной глубине бушевала буря. Страсть, признательность, что-то очень близкое к нежности.
— Ошибаешься, — тихо сказал он. — Ты и есть моя музыка сейчас. Самая сложная, самая пронзительная и самая... необходимая партия.
И он наконец поцеловал её. Это был поцелуй, в котором не было места игре. Только голод, признание и та самая химия, что претворяла воздух вокруг в электричество. Его руки стянули с неё кофту, обнажив плечи, его пальцы впились в её кожу. Она отвечала с той же силой, срывая с него футболку, ощущая под ладонями твёрдые мышцы его спины.
Они не доползли до дивана. Он подхватил её на руки, усадив на край массивного стола для оборудования, смахнув на пол мышь и пару флешек. Это было неудобно, резко, и совершенно неважно. Ритм задавали они сами — яростный, синкопированный, как самый лучший его бит. Звуки, которые она издавала, смешивались с гулом процессоров и её же демо, зацикленным на мониторе. Это было сюрреалистично и до боли реально.
Позже, когда всё стихло, и они лежали на разбросанных на полу куртках, он провёл рукой по её бедру, обтянутому чёрной тканью.
— Эти брюки... — начал он.
— Что с ними?
— Они остаются. На память. А поло... — он дёрнул за полу скомканной кофты, — его я, пожалуй, конфискую. Навсегда.
Она рассмеялась, прижимаясь к его груди.
— А новые строчки? — спросила она.
— Завтра, — он поцеловал её в макушку. — Сегодня моё вдохновение исчерпано. Ты его полностью опустошила. И, знаешь... — он сделал паузу, — я не жалею ни капли.
Они лежали в тишине, нарушаемой только тихим гудящим звуком «спящего» оборудования. Химия между ними была уже не просто влечением. Это был сложный, многогранный сплав творчества, страсти, вызова и глухой, безоговорочной потребности друг в друге. И Настя понимала, что нет на свете кофты, брюк или кроссовок, которые могли бы скрыть эту истину. Он видел её насквозь. И, кажется, ему это нравилось даже больше, чем её самые удачные строчки.