17
Финальная глава тура совпала с главной музыкальной премией года. Настю, к её собственному шоку и скрытой иронии Глеба, номинировали в категории «Открытие года». Не Kristieenast, а именно «Настя Синицына». Это был официальный ярлык, печать системы, которую они оба так яростно критиковали, но игнорировать которую было уже невозможно.
Красная дорожка представляла собой ад из вспышек и выкриков. Настя шла по ней одна. Глеб принципиально игнорировал подобные мероприятия, назвав её по телефону утром: «Сходи, победи, посмейся над ними изнутри. Я посмотрю трансляцию из студии».
Она была в платье — не роскошном, а чёрном, минималистичном, почти похожем на удлинённый пиджак, с резким разрезом. Волосы — гладкие, лицо — бесстрастное. Она чувствовала себя не в своей тарелке, но её «холодность» стала теперь идеальной бронёй.
Всё шло предсказуемо: улыбки, позирование, стандартные вопросы: «Что чувствуете?», «Какие планы?». Она отвечала односложно, с лёгкой, язвительной усмешкой. Пока к ней не прорвалась группа особо настойчивых журналистов и папарацци. Один из них, молодой, с голодным блеском в глазах, сунул микрофон почти ей в лицо.
— Настя, все видели, как вы буквально взорвали этот год после хита с Pharaoh! Ваш дуэт стал главным открытием! Зрители и фанаты просто разрываются от вопроса: что между вами и Глебом Голубиным? Просто творческий союз или нечто большее? Дайте комментарий для миллионов!
Вопрос висел в воздухе. Вокруг на секунду притихли, ожидая скандала или хотя бы намёка. Настя медленно повернула голову, её тёмные глаза встретились с объективами. Внутри всё замерло. Она вспомнила его слова в сибирской гостинице: «На сцене — всё по-прежнему». Но они были не на сцене. Они были в самом эпицентре цирка, который он так презирал.
И в ней что-то ёкнуло. Озорное, дерзкое, абсолютно его. Если он смотрит трансляцию, пусть получит шоу.
Уголки её губ дрогнули в той самой лёгкой, искренней, но теперь откровенно хулиганской улыбке. Она наклонилась чуть ближе к микрофону, её шёпот был подхвачен усилителем и прозвучал на всю площадку громко и отчётливо:
— Да, сплю я с вашим Фараоном, представляете? Поэтому я и взлетела в этом году. Надеюсь, это разлетится на эдиты.
Она откинулась назад, улыбка стала ещё шире, почти беззаботной. И, не дожидаясь реакции, плавно развернулась и пошла дальше по красной дорожке, оставляя за собой полный, оглушительный вакуум тишины, который через секунду взорвался хаотичным гвалтом, щелчками затворов и перекрывающими друг друга криками: «Повторите! Что вы сказали?! Настя, поясните!»
Она не оборачивалась. Она вошла в здание премии, где её уже ждал взволнованный пресс-атташе. Его лицо было белым как полотно.
— Настя, что вы наделали?! Это же... они это...
— Они это разнесут по всем пабликам через пять минут, — спокойно закончила она. — Я знаю. Всё в порядке.
Она прошла в зал, нашла своё место. Телефон в её клатче уже вибрировал от бешеных сообщений Карины: «ТЫ СОШЛА С УМА??? Я ОБОЖАЮ ТЕБЯ!!!» Но одно сообщение выделялось. От него.
G.: Смотрю трансляцию. Признание года. Гениально. Жду после в студию. Обсудим твой гонорар. Или мою часть славы. Или что там ещё по контракту прописано.
Она рассмеялась про себя, чувствуя, как нарастает лёгкая истерика и дикое, освобождающее веселье. Она сделала это. Не отрицала, не уходила от вопроса, не строила глазки. Она вывернула всю эту спекулятивную индустрию наизнанку одной фразой, превратив грязные намёки в публичную, циничную шутку, над которой теперь будет смеяться половина интернета.
Весь вечер на неё косились. Шептались. Кто-то смотрел с осуждением, кто-то — с нескрываемым восхищением. Когда объявили её имя как победительницу в категории «Открытие года», овация была оглушительной — смесь восторга и скандального интереса.
Она вышла на сцену, взяла тяжёлый стеклянный трофей. Посмотрела в зал, нашла глазами воображаемую камеру, за которой, как она знала, сидел он.
— Спасибо, — сказала она просто. — Спасибо тем, кто верил. И особенно спасибо тем, кто не верил. Вы — лучшая мотивация. И, как все уже знают, — она сделала театральную паузу, — для мотивации иногда нужен... правильный соавтор. Спасибо.
Она сошла со сцены под грохот смеха, аплодисментов и возгласов. Её шутка уже стала мемом, а её образ — одновременно скандальным и невероятно крутым.
---
Она приехала в студию глубокой ночью. Он сидел за пультом, но не работал. Перед ним на мониторе были открыты десятки вкладок с новостями, где её фраза красовалась в огромных заголовках: «Синицына шокировала премию: «Сплю с Фараоном!», «Откровение или пиар?», «Как Настя Синицына твистнула медиа».
Он обернулся, когда она вошла. В его зелёных глазах светилось редкое, почти бесшабашное одобрение.
— Ну что, героиня дня, — сказал он, откидываясь в кресле. — Весь интернет обсуждает, в каких позах мы пишем музыку.
— Только интернет? — она сбросила туфли и подошла к нему, вставая между ним и пультом.
— Пока что. Завтра дойдёт до моей мамы, — он положил руки ей на талию. — Но я уже подготовил речь.
— И что скажешь?
— Скажу, что она права была насчёт того, что я найду себе девушку только когда перестану искать. И что эта девушка умеет так задвигать медиа, что мне остаётся только завидовать. — Он притянул её ближе. — Это была хулиганская, рискованная и идеальная по своей дерзости выходка. Ты не испугалась.
— Я с тобой, — просто сказала она, касаясь его губ кончиками пальцев. — С тобой я ничего не боюсь. Даже стать мемом.
— Правильно, — прошептал он перед тем, как поцеловать её. — Потому что теперь мы — не просто фит. Мы — легенда. Со всеми вытекающими... и втекающими.
Поцелуй был долгим, сладким и полным обещаний. Они стояли посреди студии, окружённые тишиной и гудящим оборудованием, в то время как весь цифровой мир горел от их имени.
Он оторвался, глядя на неё с тем самым смешанным выражением восхищения, одержимости и собственности, которое она теперь узнавала как любовь. Его, глебову, любовь.
— Так, — сказал он, шлёпнув её по бедру. — А теперь садись и запиши голос для нового трека. Пока хайп не прошёл. Нужно закрепить успех. Работа, Синицына, не ждёт.
Она рассмеялась, но послушно села на его стул, натянула наушники. Он запустил новый, яростный бит. И мир снова сузился до них двоих, до микрофона и до музыки, которая начиналась там, где заканчивались все слова. Даже самые скандальные.