16
Ясность, которую он обещал, пришла не в ближайшие дни, а в огне. Буквально.
Тур докатился до Сибири. Новосибирск, Омск, Красноярск — бесконечные перелёты, залы, ставшие размытым пятном, и всё возрастающее напряжение между ними. Тот пьяный поцелуй в Москве висел в воздухе плотной, невысказанной реальностью. На сцене их энергия стала ещё более заряженной. Когда они пели «Делай что можешь» вместе, их взгляды скрещивались не как соратников, а как соучастников. Зал чувствовал это и взрывался с удвоенной силой.
В Красноярске после шоу случился пожар. Небольшой, в подсобке за сценой, из-за короткого замыкания. Паники не было, эвакуировались быстро, но едкий запах гари и ощущение сиюминутной опасности встряхнули всех.
Команду расселили по ближайшим отелям. Насте и Глебу по какой-то иронии судьбы (или по сговору его прагматичного тур-менеджера) достались смежные номера в тихой гостинице на окраине. Было три часа ночи, адреналин от концерта и от пожара ещё гулял в крови, мешая заснуть.
Настя сидела на кровати, тупо уставившись в стену, которая отделяла её комнату от его. Она слышала, как за ней скрипнула дверь, шаги, потом — тишина. И вдруг — сдержанный, но отчётливый стук по этой самой стене. Раз. Два. Три. Не панический, а вопросительный.
Она встала, подошла к стене и стукнула в ответ. Два раза.
Через секунду в её дверь постучали. Твёрдо, без колебаний.
Она открыла. Он стоял на пороге в тех же чёрных трениках и футболке, что и на концерте, волосы были влажными, как будто он только что умывался. От него пахло дымом, мылом и той самой «ясностью», о которой он говорил. Никакого намёка на алкоголь. Только чистая, холодная собранность и что-то неумолимое в зелёных глазах.
— Не спится, — констатировал он.
— Тоже, — ответила она.
Он вошёл, закрыл дверь за собой и прислонился к ней, скрестив руки. Он смотрел на неё, изучающе, долго.
— Там, на сцене, когда пошёл дым, — начал он тихо, — моя первая мысль была не про сет, не про оборудование. Она была: «Где Синицына?» Потом я увидел, что ты уже ведёшь наших барабанщиков к запасному выходу, без паники. И подумал: «Всё в порядке. Она справится. Всегда».
Его слова были простыми, но от них перехватило дыхание. Это было больше, чем комплимент. Это было окончательное признание её места в его вселенной.
— А моя первая мысль, — выдохнула она, — была: «Интересно, он уже написал текст про пожар?»
Он фыркнул, коротко, почти неслышно. Уголки его губ дрогнули.
— Уже в процессе, — признался он. Потом оттолкнулся от двери и сделал шаг к ней. — Но сейчас не про тексты.
Расстояние между ними сократилось до нуля. Он не целовал её сразу. Он поднял руку и медленно, с невероятной для его обычно резких движений нежностью, провёл большим пальцем по её нижней губе.
— Больше никаких прелюдий, — заявил он, и в его голосе звучала железная решимость. — Больше никаких «почти», «не сейчас» и «технических неполадок». Ты готова?
Вопрос не требовал ответа «да» или «нет». Он требовал признания правды. А правда была в том, как её тело тянулось к нему, как сердце билось в унисон с его дыханием, как все эти недели ожидания свелись к этой одной точке в сибирской ночи.
— Да, — прошептала она. И этого было достаточно.
На этот раз не было яростного столкновения, как в Москве. Было медленное, осознанное погружение. Его поцелуй был глубоким, властным, но не торопливым. Он исследовал, вкушал, утверждал. Его руки скользили по её бокам, прижимая её к себе так плотно, что она чувствовала каждый мускул его тела, каждое биение его сердца, совпадающее с её собственным.
Это была не просто страсть. Это было подтверждение. Каждое прикосновение, каждый сброшенный предмет одежды, каждый подавленный стон были знаком: «Ты здесь. Я здесь. Это происходит по-настоящему».
Он был внимательным, до щепетильности. Замечал, как она вздрагивала от прикосновения к шраму на колене (падение с велосипеда в детстве), и обходил его. Шептал ей на ухо не пошлости, а отрывистые, точные фразы: «Вот здесь... твой голос ломается на высоких нотах...», «Ты вся... как та строчка про напряжение перед грозой...». Он делал любовь к ней так, как писал музыку — с полной концентрацией, вкладывая в каждый жест и смысл, и немое обещание.
А она отвечала ему с той же отдачей. Снимая с него слои отстраненности, обнаруживая под ними не уязвимость, а другую силу — тихую, уверенную, жаждущую не брать, а делиться. Она кусала его за плечо, чтобы заглушить крик, когда её собственное тело взрывалось от ощущений, а он лишь глубже впивался пальцами в её кожу, принимая и эту боль как часть их общего ритма.
Когда всё закончилось, в комнате стояла тишина, нарушаемая только их совпадающим, тяжелым дыханием. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая — всё ещё лежала на её талии, как бы утверждая право собственности. Она лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая, как утихает бешеный стук его сердца.
Первым нарушил тишину он.
— Вот, — прошептал он в темноту, голос хриплый, но довольный. — Теперь ясно.
Она рассмеялась, тихо, счастливо.
— Ага. Кристально.
Он повернулся на бок, чтобы посмотреть на неё. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щели в шторах, его лицо казалось одновременно уставшим и невероятно живым.
— Это меняет всё, — сказал он серьёзно. — И ничего не меняет. Мы всё так же будем работать. Жёстко. Ты всё так же будешь писать свои треки. Я — свои. На сцене — всё по-прежнему. Поняла?
— Поняла, — кивнула она. Ей это и нравилось. Не было сентиментальных обещаний. Была реальность, ставшая только насыщеннее.
— Но теперь, — он притянул её ближе, и его губы коснулись её виска, — когда я скажу «молодец» после твоего куплета, это будет значить гораздо больше. И когда ты посмотришь на меня так, как смотришь сейчас, я буду знать, что это не просто взгляд.
Он снова замолчал, будто обдумывая что-то.
— И ещё. Теперь ты под моей защитой. Не в смысле контроля. А в смысле... — он искал слова, — в смысле приоритета. Если что — я рядом. Всегда.
Это было самое близкое к признанию в чём-то большем, чем творчество и страсть, что она от него слышала. Она прижалась к нему, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы облегчения. Она не была одна. И не была просто проектом. Она была... его.
Утром их разбудил звонок тур-менеджера. Вылет перенесли на два часа позже. Глеб, не открывая глаз, нащупал телефон, сбросил вызов и потянулся к ней.
— Значит, у нас есть время, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучали обещающие, тёплые нотки.
И мир, состоящий из бесконечных перелётов, чужих городов и шума чужих залов, на какое-то время сузился до размеров этой тёплой постели в сибирской гостинице. До размеров их двоих. До этой новой, сложной, пугающей и невероятно правдивой реальности, которая только начиналась.