15
Прошло две недели после киевского балкона. Две недели молчаливого напряжения, взглядов, которые задерживались чуть дольше необходимого, и слов, сказанных с намёком, который слышали только они. Они были в Москве. Концерт прошёл на ура, и Глеб, обычно сдержанный, дал команде волю — сняли целый лаунж-бар на набережной.
Настя не пошла. Усталость накрыла её волной, и она предпочла тишину гостиничного номера, дорабатывая текст для своего мини-альбома. Голова гудела от перегруза, но мысли упорно возвращались к нему. К его пальцам на её щеке.
Она уже собиралась спать, когда в дверь номера раздался резкий, настойчивый стук. Не как у администрации. Твёрдый, уверенный, почти властный. Она накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок.
В коридоре стоял Глеб. Один. Но по его позе, по чуть растрёпанным светлым волосам и особенно по взгляду — зелёные глаза горели тем особенным, сфокусированным блеском, который бывает только от хорошего, крепкого алкоголя — было ясно: он «подшофе». Не пьяный в стельку, но сильно навеселе. И за ним не было никого из команды.
Она открыла дверь. Он вошёл, не спрашивая, прошёл прямо в номер и остановился посреди комнаты, оглядев её беспорядок — разбросанные бумаги, ноутбук, чашку с остатками чая. Пахло от него дорогим виски и чем-то ещё, тёплым и опасным.
— Не спишь, — констатировал он, голос низкий, чуть хриплый от сигарет и выпивки.
— Видимо, — ответила она, закрывая дверь. Неловкость не приходила. Было странное, щекочущее нервы любопытство. — Праздник закончился?
— Праздник — это скучно, — отмахнулся он. Повернулся к ней, и его взгляд стал изучающим, пристальным. — Они там... говорят. Треплются. А я подумал... лучше я к тебе приду. Проверю, как там моя Синицына. Не разучилась ли дышать между строчками.
Он назвал её «моя». Пьяным, чуть раскатистым голосом, но сказал. И это слово повисло в воздухе, как обещание.
— Я дышу, — сказала она, скрестив руки на груди, чувствуя, как под тонким халатом кожа покрывается мурашками. — Может, даже слишком интенсивно.
— Это хорошо, — он сделал шаг к ней. Теперь они стояли совсем близко. Он был выше, и она вынуждена была запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Интенсивность — это единственное, что имеет значение. Ты это знаешь.
Он протянул руку и медленно, почти невесомо, провёл указательным пальцем по её брови, затем по скуле. Движение было пьяным по своей смелости, но не было неуклюжим. Оно было осознанным. Как будто алкоголь только снял последние барьеры, обнажив то, что скрывалось неделями.
— Я сегодня слушал твою новую демку, — прошептал он. Его дыхание пахло виски, и от этого запаха кружилась голова. — Тот трек, про «эхо в пустых коридорах». Ты... ты пишешь про одиночество так, будто это не враг, а единственный друг. Как так?
— Может, потому что так и есть? — выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от его губ.
Он покачал головой, и его пальцы коснулись её подбородка, мягко заставив не отводить взгляда.
— Нет. Одиночество — это когда тебя не видят. А тебя... — он замолчал, его взгляд стал глубоким, почти проникающим. — Тебя я вижу, Настя. Каждую трещинку. Каждую вспышку злости. Каждую эту... твою дурацкую, прекрасную уязвимость. Ты не одна. Ты просто... очень хорошо скрываешься.
Его слова ударили прямо в цель, в ту самую спрятанную, замороженную часть её души. Химия, которая всегда тлела между ними — творческая, интеллектуальная, — теперь вспыхнула физическим, нестерпимым напряжением. Воздух в номере стал густым, сладким и тяжёлым.
Он наклонился ближе. Их лбы почти соприкоснулись.
— И знаешь, что самое пиздатое? — его шепот был горячим, обжигающим ухо. — Что я не хочу, чтобы ты пряталась. Ни от меня. Ни от них. Ни от самой себя. Это... раздражает.
И он поцеловал её.
Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было столкновение. В нём было всё: горечь виски, сладость долгого ожидания, ярость созидания и тихая, отчаянная потребность в понимании. Его губы были твёрдыми и требовательными, его руки обхватили её лицо, пальцы вцепились в её волосы. Она ответила ему с той же силой, вцепившись в его футболку, притягивая ближе, теряя дыхание.
Химия, которая годами копилась в их текстах, во взглядах через сцену, в тишине студии, вырвалась наружу и воспламенила всё вокруг. Касания были резкими, почти грубыми, но в них не было насилия — только признание равной силы. Он оторвался от её губ, дыша прерывисто, и прижал её к себе, его лицо уткнулось в её шею.
— Блядь, — прошептал он хрипло прямо ей в кожу. — Так и знал. Так и знал, что с тобой будет именно так. Как взрыв.
Она смеялась, коротко, истерично, чувствуя, как лёд внутри окончательно тает, превращаясь в бушующий пожар.
— Боялся? — прошептала она ему в ухо.
— Не боялся, — он откинулся, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде не осталось и следа алкогольной вуали, только чистая, обжигающая ясность. — Ждал. Пока ты дозреешь. Поймёшь, кто ты. Чтобы это... — он провёл рукой между ними, — не было ошибкой. Не было бы просто... выгоранием.
Он снова поцеловал её, но теперь медленнее, глубже, изучающе. Как будто пробовал на вкус не только её, но и будущее, которое они могли бы иметь. Потом оторвался, тяжёло дыша.
— Но я пьян. И ты устала. И завтра рейс в семь утра. — Он отступил на шаг, проводя рукой по лицу. Борьба была видна в каждом его мускуле. — Я не хочу, чтобы это было... как та дверь в ванной. Случайностью.
Он сделал шаг к выходу, потом резко обернулся. Его глаза горели.
— Ты поняла? Это не конец. Это... прелюдия. Когда это случится по-настоящему, никакого виски не будет. Только ты, я и полная, блядь, ясность. Обещаю.
И он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Настя осталась стоять посреди комнаты, касаясь пальцами своих распухших губ, на которых всё ещё горел вкус его виски и его слов. Тело дрожало от невыплеснутой энергии, но внутри царил странный, ликующий покой.
Химия была не просто взаимным влечением. Это было признание. Признание того, что они — два одиноких, яростных, талантливых потока — нашли друг друга. И то, что началось с фита, теперь обретало новый, пугающий и невероятно желанный смысл. Он ушёл, чтобы не испортить. Чтобы дать ей время осознать.
Она подошла к окну, глядя на огни ночной Москвы.Улыбка, которую она не могла сдержать, была лёгкой, искренней и по-настоящему счастливой. «Прелюдия», — повторила она про себя. Ну что ж. Она всегда была хороша в том, чтобы делать мощные, запоминающиеся вступления. Оставалось только дождаться основной партии. И, судя по всему, ждать оставалось недолго.