14
Прошла неделя после инцидента с душем. Ничего не изменилось и всё изменилось. Они общались так же — скупо, по делу, о работе, о сетах, о новых демках. Но в воздухе между ними теперь висело нечто невысказанное. Не неловкость, а тихое, обоюдное знание. Он видел её без защиты. И она видела, как он на это отреагировал. Это создало новую, хрупкую близость.
Тур возобновился. Минск, Киев. Сцены, грохот, её всё более уверенные выходы. Но теперь, когда она ловила его взгляд в полутьме за кулисами, в его зелёных глазах читалось не только профессиональная оценка. Там появилась тень чего-то другого — внимательного, почти нежного, что он тут же прятал, стоило ей попытаться присмотреться.
В Киеве, после особенно мощного концерта, команда решила отметить в местном баре. Настя обычно избегала таких тусовок, но в этот раз Глеб, проходя мимо, коротко бросил: «Иди. Отвлекись». И она пошла.
Бар был тёмным, шумным. Она сидела в углу с бокалом вина, наблюдая, как его ребята расслабляются, а он — стоит у стойки, молча вращая в пальцах стакан с виски, отдельный островок тишины в море гула. К нему подходили, он коротко кивал, но ни с кем не заводил разговора. Взгляд его время от времени находил её в толпе, задерживался на секунду и отводился.
Поздно вечером, когда многие уже разбрелись, она вышла подышать на маленький балкончик, заваленный ящиками. Ночь была тёплой, город горел огнями внизу. Она слышала, как за ней открылась и закрылась дверь. Не оборачиваясь, узнала его шаги — лёгкие, почти неслышные.
Он прислонился к перилам рядом, не глядя на неё. Достал сигарету, прикурил.
— Устала? — спросил он, выпуская дым в тёмное небо.
— Нет, — ответила она. — Просто... много впечатлений.
— Ты сегодня была... другая, — сказал он неожиданно. — На сцене. Не злая. Грустная. На строчке «эти осколки» — голос дрогнул.
Он заметил. Он всегда замечал.
— Бывает, — пожала она плечами, чувствуя, как подступает необъяснимая слабость. Может, от вина, может, от этой тёплой ночи, а может, от его непривычной мягкости.
— Не должно «бывает», — резко сказал он. — На сцене — ты ведёшь. Не веди себя в тупик. Выводи. Всегда. — Но в его голосе не было упрёка. Была... забота. Суровая, его забота.
— Пытаюсь, — прошептала она.
Он повернулся к ней, облокотившись на перила боком. Сигарета дымилась у него в пальцах.
— Знаешь, почему я позвал тебя на тот первый концерт? — спросил он вдруг.
— Потому что трек зашёл.
— Не только. Потому что мне было интересно, сломаешься ты или нет. Первый зал, давление, мои фанаты. Многие ломаются. Ты — нет. Ты рассердилась. И это было... идеально.
Он говорил тихо, его слова тонули в далёком гуле города.
— А сейчас мне интересно другое, — продолжил он, и его взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым. — Интересно, что там, за этой злостью. За этой грустью на сцене. Кто там, Настя?
Она замерла, чувствуя, как стены её защитной холодности дают трещину под его прямым, немым вопросом.
— Я не знаю, — честно выдохнула она. — Я десять лет прятала того, кто там был. А теперь... теперь я не уверена, что он ещё жив.
— Он жив, — сказал Глеб с такой уверенностью, будто видел его насквозь. — Он жив, потому что пишет про «осколки». Мёртвые не пишут. Они молчат. — Он сделал последнюю затяжку, потушил окурок. — Мне нужно это видеть. Чтобы наша... работа имела смысл. Чтобы это не было просто удачным экспериментом.
«Наша работа». Он снова говорил об этом, но сейчас эти слова звучали иначе.
— А что для тебя смысл? — рискнула спросить она.
Он задумался, смотря в ночь.
— Чтобы было не стыдно. За то, что делаешь. За то, что выпускаешь в мир. Чтобы это било в цель. Не в чарты, а вот... — он ткнул пальцем себе в грудь, прямо над сердцем. — Сюда. И у тебя это получается. Со мной. Со зрителями. Осталось добиться, чтобы получалось у тебя с собой.
Он оттолкнулся от перил и встал прямо перед ней, близко. Так близко, что она чувствовала запах его одежды — дым, виски, что-то ещё, простое, мужское. Он не касался её, но пространство между ними вдруг стало заряженным,густым.
— И про душ, — сказал он вдруг, и уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. — Это было не по сценарию. Но... тоже информативный. Ты даже в такой дурацкой ситуации не завизжала и не начала извиняться. Просто смотрела. Как будто оценивала ситуацию. Я это уважаю.
Он поднял руку и, почти не касаясь, провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, смахивая несуществующую прядь волос. Жест был настолько неожиданным, нежным и быстрым, что она даже вздрогнуть не успела.
— Не замораживайся обратно, Синицына, — прошептал он. Его голос звучал низко, почти ласково. — Ледяная корона тебе не идёт. Твой огонь — вот что ценно.
Потом он отступил на шаг, разрывая это напряжение. В его глазах снова появилась привычная сдержанность, но теперь она казалась тонким щитом, за которым что-то тлело.
— Завтра вылет в 10. Не опаздывай.
И он ушёл, оставив её одну на балконе с бешено колотящимся сердцем и щекой, которая всё ещё горела от мимолётного прикосновения.
Романтика с Глебом Голубиным, поняла она, возвращаясь в шум бара, будет именно такой. Без слов «любовь» и «цветы». Без публичных признаний. Это будет тихое горение в полутьме за кулисами, разговоры о смыслах, случайные, обжигающие прикосновения и безграничное, суровое доверие. Это будет тяжелее и страшнее, чем любой хит. И, возможно, именно это ей и было нужно. Кто-то, кто видел её насквозь — и в роскошных платьях, и в старом белье, и голой в ванной, и яростной на сцене — и всё равно стоял рядом, требуя только одного: «Не замораживайся. Дай огню гореть».
И она, к своему удивлению, уже не хотела замораживаться. Она хотела, чтобы он видел этот огонь. Каждый день.