10
Питерский концерт был другим. Это была её территория, но чувствовала она себя на ней гостьей — гостьей, которую привёз с собой Глеб. Зал «А2» был забит до отказа, и энергия в нём была плотная, почти вязкая. Когда он представил её — «Из ваших болот, блядь! Синицына!» — рёв был таким, что задрожали стены. Она выходила уже не вслепую. Она знала, где споткнуться о провод, в какой момент свет бьёт прямо в глаза. Она пела жёстче, злее, почти презирающе. И зал отвечал ей тем же — не просто принятием, а яростной идентификацией. «Своя!» — кричали с первых рядов. И это «своя» резало по живому. Потому что она уже не была «своей» в этой старой жизни. Она была призраком, вернувшимся с другой стороны.
После шоу, в узкой, пропахшей пивом и потом гримёрке клуба, он вошёл без стука. Он был в одном чёрном футболке, волосы мокрые. В руках — два пластиковых стакана с чем-то тёмным.
— За Питер, — сказал он коротко, протягивая один.
Она взяла. Воняло дешёвым виски.
— Это не Питер, — сказала она, делая глоток. Огонь прошёл по горлу. — Это уже что-то другое.
— Это и есть Питер, — парировал он, присаживаясь на край стола. — Только видишь ты его с новой высоты. С высоты моей сцены. Разница чувствуется?
Она чувствовала. Чувствовала, как старые друзья смотрят на неё теперь с опаской и расчётом. Как бывшие коллеги по подполью шлют в личку не «привет», а «давай коллабу». Всё стало транзакционным.
— Чувствуется, — ответила она. — И это говно.
— Добро пожаловать в мир, где всё — говно, кроме музыки, — усмехнулся он. — Держись за неё. Всё остальное — фон.
Он допил свой стакан, смял его в ладони.
— Завтра вылет в Екб. Утром. Не проспи.
Он уже направлялся к двери, когда она спросила:
— А когда будет что-то новое? Не только этот один трек на бис?
Он остановился, обернулся. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Спишь мало? Голова не варит?
— Варит, — твёрдо сказала она. — Слишком много. Пора слить.
— Тогда пиши. Присылай. Но только то, от чего будет жечь. Как в том куплете. Без воды. — Он приоткрыл дверь. — И, Настя... Не пытайся писать «как я». И не пытайся писать «не как я». Пиши так, чтобы мне захотелось на это ответить. Поняла?
Дверь закрылась.
Она осталась одна с пустым стаканом и диким, пугающим вызовом. Не просто «запиши фит». А «зажги так, чтобы я ответил». Это был уровень доверия и требований, от которого перехватывало дух.
Тур продолжился. Екатеринбург, Казань, Новосибирск. Самолёты, автобусы, одинаковые гостиничные номера, вечный недосып. Она стала частью машины. Мало кто из команды с ней заговаривал — она была «его находкой», странным, молчаливым приложением к шоу. Она и не стремилась влиться. Она наблюдала. За ним. За тем, как он вне сцены превращался в замкнутого, немногословного человека, который мог часами сидеть в наушниках, уставившись в окно автобуса, или так же молча править демки на своём ноуте. Он не был «звездой» в быту. Он был ремесленником, одержимым процессом.
Однажды ночью, в автобусе между городами, когда почти все спали, она не выдержала. Достала ноутбук и открыла чистый файл. В наушниках гремел его же ранний, депрессивный альбом. И она начала писать. Не куплет для него. Песню для себя. О дороге, которая стирает лица. О страхе, что проснёшься и поймёшь, что это сон. О его зелёных глазах в полутьме автобуса, которые видели в ней не девушку, а инструмент. Она писала зло, честно, без прикрас. И закончила на рассвете, когда за окном поплыли серые поля.
Утром, за завтраком в придорожной забегаловке, он, сидя напротив с чашкой кофе, бросил не глядя:
— Написала?
Она вздрогнула.
— Как ты...?
— Видно по глазам. У кого получилось — глаза пустые. У кого нет — злые. У тебя пустые. Присылай, когда будет готово.
Она отправила демку вечером, перед концертом в Омске. Не написав ни слова. Он прослушал её, судя по всему, сразу — статус «прослушано» в мессенджере появился через полчаса. Ответа не было. Ни тогда, ни после концерта. Он вёл себя как обычно — отстранённо, сосредоточенно на шоу.
Она думала, что провалилась. Что её «жечь» оказалось недостаточно.
На следующее утро, когда автобус мчал их в Тюмень, он вдруг пересел рядом с ней. Все вокруг притихли — он редко с кем-то иницировал разговоры в дороге.
— Тот трек, — сказал он тихо, глядя в своё отражение в стекле. — «Инструмент». Жёстко.
— Понравилось? — спросила она, ненавидя в себе эту потребность в одобрении.
— Не в этом дело. Он... законченный. Целый. Его не надо ни с кем фитить. Его надо выпустить. Твоим именем.
Она остолбенела.
— Ты... серьёзно?
— Я никогда не шучу про музыку, — он наконец посмотрел на неё. В его взгляде была усталость и что-то вроде профессионального уважения. — У тебя есть свой голос теперь. Не только в плане связок. Смысловой. Его нужно растить. Я дам тебе биты. Пару наших продюсеров. Сделаешь мини-альбом. Пока мы в туре, запишешь в мобильной студии. К концу тура выпустим.
Это был не следующий шаг. Это был прыжок через пропасть. Из «приглашённой на бис» в самостоятельного артиста под его крылом.
— Почему? — вырвалось у неё. — Что тебе с этого?
Он нахмурился, как будто вопрос был идиотским.
— Потому что мир скучный. Потому что вокруг много говна и мало искры. А у тебя она есть. И сейчас, пока она не потухла, её нужно раздуть. — Он помолчал. — И потому что я ненавижу, когда талант закапывают в землю. Сам прошёл через это. Надоело смотреть.
Он встал, чтобы вернуться на своё место.
— Обсудим детали вечером. А сейчас досыпай. В Тюмени тяжёлый зал.
Он ушёл, оставив её наедине с грохотом колёс и тихим ужасом от открывающихся возможностей. Он не просто звал её на сцену. Он давал ей оружие и учил им пользоваться. И делал это не из великодушия, а из холодного, прагматичного желания изменить скучный для него ландшафт. Она была его экспериментом. Его ставкой.
И, чёрт побери, она готова была играть по его правилам. Потому что его правила были единственными, которые за эти десять лет вывели её из тупика. Она взглянула в окно на мелькающие берёзы. В отражении она видела не прежнюю Настю, а Синицыну. Ту, что больше не просит разрешения.
В кармане её худи лежал диктофон. Она достала его, надела наушники и нажала запись. Новый бит, который он прислал неделю назад «на пробу», зациклился в ушах. Она закрыла глаза. Пора было работать. У неё теперь был дедлайн — конец тура. И судья, чьё мнение значило для неё больше, чем аплодисменты любых залов.