11
Тюмень доказала его правоту. Зал был «тяжёлым» — не в плане энергии, а в плане проницательности. Здесь не слепо скандировали каждую строчку, а слушали. Выжидающе. И когда Настя вышла на свой бис, она это почувствовала кожей — не волну восхищения, а холодную, оценивающую тишину.
Она взяла микрофон. Пропела первую строчку. И увидела в первых рядах парня, который скептически скрестил руки на груди. Её обычный метод — уйти в себя, в песню, в Глеба, стоящего в стороне, — дал сбой. Внутри что-то ёкнуло, зло и остро. Не страх, а вызов.
Настя сделала шаг вперёд, к самому краю сцены, туда, где заканчивался свет и начиналась тёмная бездна зала. Она наклонила микрофон от губ.
— Что, — её голос, усиленный, но без крика, прокатился над первыми рядами, — никто не знает слов? Или не хотите? Я тут не для галочки, ребята.
В зале пронёсся удивлённый гул. Глеб, стоявший в тени, резко поднял голову. Она не смотрела на него.
Парень со скрещёнными руками усмехнулся. Настя прицелилась в него взглядом.
— Ты, в чёрной худи. Думаешь, я не вижу? Я десять лет на таких, как ты, смотрела из зала. Думала: «Вот уёбок, сейчас вякнет что-нибудь умное». — Она выдержала паузу, чувствуя, как внимание зала стало острым, как лезвие. — Ну так что? Молчишь? А на сцене-то страшно, да? Не как в толпе.
Она оторвала от него взгляд, обвела всю эту тёмную массу.
— А вам всем не страшно? Стоять там и делать вид, что вам похуй? Так и живёте — похуй? — Она резко подняла руку с микрофоном. — А ну-ка, те, кому НЕ похуй! Крикните так, чтобы этот уёбок в первом ряду аж обосрался!
Зал взорвался. Не скандированием, а диким, освобождающим рёвом. Парень в худи сначала опешил, потом неловко ухмыльнулся и тоже закричал, поднимая кулак.
В этот рёв Настя и ввела свой куплет. Она не пела его для Глеба. Она выкрикивала его для них. Вместо того чтобы смотреть в прожектор, она смотрела в лица. Указывала микрофоном в толпу на строчке «выносим этот мусор», и тысячи голосов подхватывали «НАХУЙ!». Она превратила свой монолог в диалог с бунтующей толпой. Это было не чисто, не идеально по звуку, но это было заряжено электричеством живой, сиюминутной ярости.
Когда отыграли последний аккорд и свет погас, зал скандировал уже не только «Фара-он!», но и «Си-ни-цы-на!», сбивчиво, но яростно.
За кулисами было тихо. Глеб ждал её в том же техническом коридоре. Он не сказал ни слова, просто смотрел. Потом медленно кивнул.
— Наконец-то, — произнёс он хрипло. — Догнала. Не меня. Их. — Он ткнул пальцем в сторону зала. — Теперь ты не гость на моей сцене. Ты её отвоевала. Запомни это чувство.
С этого вечера всё изменилось. Её выступление перестало быть формальным бисом. Оно стало кульминацией. Она училась читать зал, как книгу: где давить, где подначивать, где дать передышку. В Красноярске она заставила весь зал присесть на корточки во время тихого проигрыша, чтобы потом все взорвались прыжком вместе с ударом. В Самаре вытащила на сцену девушку, которая отчаянно кричала все её строчки, и дала ей спеть в микрофон пару слов. Девушка расплакалась, а зал взвыл от восторга.
Глеб не вмешивался. Он наблюдал. И его сет тоже начал меняться. Он стал оставлять для неё больше пространства, иногда сокращая свой следующий трек, чтобы её выход не казался вставным номером. Они почти не репетировали эти взаимодействия — они рождались на ходу, из её дерзости и его умения среагировать. Иногда он, закончив свою часть, не уходил в тень, а оставался на заднем плане, создавая молчаливую, давящую фигуру, на фоне которой её ярость звучала ещё ярче.
Однажды, после особенно огненного выступления в Уфе, где она фактически довела зал до исступления, он зашёл к ней в гримёрку. Она сидела, трясящимися руками пытаясь развязать шнурки на кроссовках.
— На, — он протянул ей бутылку воды. Потом, помедлив, сел на корточки перед ней и быстрыми, резкими движениями развязал сложный узел. — Завтра в Челябинске, — сказал он, не глядя ей в лицо. — Будешь выходить не в конце. В середине сета. После «5 минут назад». Сразу на «Делай что можешь». Без представления.
Она замерла. Выход в середине сета — это уже не бонус. Это структурная часть шоу.
— А что... а что делать?
— То же, что и всегда. Только ещё жёстче. Сделай так, чтобы после тебя мне пришлось забирать их из состояния, близкого к истерике. — Он встал, отряхнул руки. — Способна?
В его тоне не было сомнений. Был вызов.
— Способна, — хрипло ответила она.
Челябинск стал её битвой. Выход без анонса, на спаде после меланхоличного «5 минут назад». Сначала — недоумение в зале. Потом — взрыв, когда узнали первые аккорды. И тут она пошла ва-банк. Она не просто пела — она вела их за собой, как полководец. Команды, взгляды, паузы. Она заставила мужчин в первых рядах кричать её, женские, строчки о боли так громко, что у них шли вены на шеях. Она создала в зале единый, пульсирующий организм, одержимый одной лишь музыкой.
Когда она уходила со сцены, отдав Глебу микрофон, зал был не просто горячим. Он был раскалённым докрасна. И Глебу, чтобы взять контроль, пришлось потратить неимоверные усилия. После концерта он молча постучал в её гримёрку, вошёл и просто протянул кулак для уважения. Она, после секундной заминки, ударила своим.
Больше слов не было. Не нужно. Она доказала всё, что могла. И завоевала не только сцену, но и его безоговорочное профессиональное признание. Теперь она была не «фит-артистом». Она была частью спектакля по имени Pharaoh. Самой непредсказуемой и опасной его частью.