6
*ДИСКЛЕЙМЕР-строчек Насти не существует я их придумала!*
Я надела наушники. В ушах заиграл мой же голос из демки, звучащий чужим и наигранным. Я сглотнула ком в горле, взяла микрофон.
И заставила его замолчать, нажав кнопку «стоп» на пульте. В наушниках воцарилась тишина, прерываемая только фоновым гулом.
— Нет, — сказала я в микрофон, глядя не на Глеба, а на тёмный экран монитора, где отражалась моя тень. — Не с этого. Не с «делай что можешь».
Я откинулась на спинку стула, закрыла глаза на секунду. В голове не было «умных слов». Была только пустота после того, как он вывернул меня наизнанку, и гулкая, нарастающая злость. Не на него. На себя. На эти десять лет молчания. На этот страх.
— Запускай минус с моего входа, — сказала я, не открывая глаз. — И вырежи всю старую дорожку. Всё до нуля.
Я услышала, как он щёлкает мышью, быстрые, уверенные движения. Потом он кивнул, хотя я этого не видела: «Готово. Тишина. Твой выход».
Я открыла глаза. Взяла микрофон крепче. Бит, знакомый и чужой одновременно, полился в наушники. Он ждал. Я ждала. Пауза затягивалась, становясь неловкой, давящей. Он уже начал было поворачиваться ко мне, вероятно, чтобы сказать что-то едкое, но в этот момент я заговорила. Не пропела. Просто заговорила, почти шёпотом, в который вкладывала всю накопленную горечь.
«Десять лет... мне говорили "соси".
Соси эту жизнь, соси эти цифры, соси, пока не вырвет.
Я соси-соси, блядь, до дыр... пока голос не стал плоским, как этот ебаный скроллинг в ленте.
А ты... ты пришёл и сказал "рви".
Не "соси, что хочешь". А "рви, что можешь".
И теперь у меня в горле — не слова. Осколки. От той хрустальной хуйни, что я себе построила...»
Я замолчала, перехватывая дыхание. Голос сорвался на полутоне. Это было сыро, необработанно и чертовски больно. Я не смотрела на Глеба. Боялась увидеть насмешку или, что хуже, жалость.
Вместо этого я услышала щелчок. Он поставил запись на паузу. В комнате снова стала тишина, но теперь она была другой — тяжёлой, насыщенной.
— Вот, — его голос прозвучал негромко, без издёвки. — Вот с этого места. «Осколки от хрустальной хуйни». Это живое. Это про «кристаллы» из твоего старого трека, да? Только теперь — не украшение, а ебушки в кармане, которые режут.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Комок в горле не исчезал.
— Но это ещё не куплет, — он снова включил запись, проиграл мой отрезок. — Это вступление. Исповедь. Теперь преврати это в удар. В ответ. Мне. Ты сказала, я пришёл и сказал «рви». А теперь покажи, как ты рвёшь. Не себя. Всё это ебаное стойло вокруг.
Он перемотал бит дальше, к более жёсткой, агрессивной части минуса.
— Давай. На этом отрезке. Те же осколки — но уже не в горле, а в кулаке. И бей. Не по воздуху. По тем, кто заставлял «соси». Включая, блядь, себя вчерашнюю. Поняла?
Я поняла. Это был не просто совет. Это был маршрут. От боли — к ярости. От исповеди — к манифесту. Я выпила остатки холодного кофе, ощущая, как горечь бодрит.
— Поняла, — хрипло сказала я. — Запускай.
Он запустил. Бит обрушился на меня тяжёлыми волнами. Я вдохнула полной грудью, прижала губы к поп-фильтру и завела не с шепота, а с надрыва, вкладывая в голос всю ту злость, что копилась годами.
«И я рву! Не на тряпки — на флаги!
Из этих осколков — ебаная хламида всем, кто шептал "сдайся, сука, ты не ракета"!
Мой хрусталь — не для блюдечек, а для разделения дерьма от стекла!
Ты хотел диалог? На, блядь, диалог! Мой куплет — это не ответ, это приговор твоему молчанию!»
Я выдохнула, откинувшись. Руки дрожали. В горле першило. В наушниках отыгрался последний аккорд. Тишина.
Глеб не сразу заговорил. Он перемотал, прослушал записанный отрывок ещё раз. Потом ещё. Его лицо было сосредоточенным.
— На, блядь, диалог... — повторил он за мной беззвучно, будто пробуя на вкус. Потом кивнул. Однократно, резко. — Лучше. В тысячу раз лучше. Это уже не стон. Это выстрел. Кривой, сука, неточный, с осечкой... но выстрел.
Он повернулся ко мне. В его зелёных глазах горел тот самый азарт, холодный и ярый.
— Теперь, — сказал он, — убирай этот пафосный пиздёж про «приговор молчанию». Звучит как цитатка из плохой пьесы. Скажи проще. Злее. Как будто ты не приговор выносишь, а мусор выносишь. Поняла? Не «приговор», а «вынос». Прямо вот, нахуй, за дверь. Давай, ещё раз, с этого места. И не ори. Шепчи. Но так, чтобы слышно было на другом конце коридора.
Я снова поднесла микрофон к губам. Усталость куда-то пропала. Осталось только это странное, ледяное горение где-то в груди.
— Запускай.
Работа началась. По-настоящему.