5
Я нажала кнопку, запуская цикл заваривания, и наконец повернулась к нему, облокотившись о стойку.
— Тогда идиотский вопрос. Когда ты говоришь «переписать»... Ты хочешь, чтобы я осталась той же Синицыной, но лучше? Или ты хочешь, чтобы я стала удобным приложением к твоему треку? Грубо говоря, — я сделала небольшую паузу, глядя ему прямо в глаза, — «вот делай что можешь, Синицына» изменить на «Соси что хочешь, Синицына»? Потому что, если второе, то я уже проходила это. Умею. Получается пиздец как красиво и абсолютно мёртво. И тебе это нахуй не сдалось.
В комнате запахло крепким кофе. Он сидел, откинувшись, его лицо в полумраке было нечитаемым, но я видела, как его взгляд стал острее. Мои слова, грубые и намеренно провокационные, повисли в воздухе.
— Охуенная постановка вопроса, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то вроде уважительной издёвки. — «Соси что хочешь». Сильно. Думаешь, я тебя сюда позвал, чтобы ты мне попсовый хук написала? Чтобы обслужила? — Он фыркнул, но в его глазах не было обиды, скорее понимание. — Нет, Синицына. «Делай что можешь» — это не про «соси любую хуйню». Это про «выдави из себя то, что болит, но сделай это так, чтобы это било не только по тебе, а и по всем, кто это услышит». Твой куплет бьёт по тебе. По твоим обидам. По твоему дерьму. Мне интересно, может ли он бить по... общему дерьму. По той же хуйне, про которую я пою. Поняла разницу? Не «соси», а «догони и дожми».
Он встал, подошёл к кофемашине, минуя меня, и налил в две чёрные кружки густой, почти чёрный кофе. Подал одну мне. Наши пальцы едва не соприкоснулись.
— Твоя строчка, — сказал он, возвращаясь к пульту, — «музыка — не столовая». Она правильная. Но сказана не так. Слишком... литературно. Слишком безопасно. Ты как будто боишься, что тебя не поймут, если скажешь проще. А надо, чтобы боялись не понять.
Я сделала глоток обжигающего кофе. Он был горький, как правда.
— То есть, нужно не умничать, а резать.
— Блять, ну наконец-то, — он кивнул, ставя свою кружку на пульт. — Резать. Своими словами. Своей болью. Но так, чтобы лезвие было одно на двоих. Смотри.
Он перемотал трек к его части, к строчке про «короли от торчка».
— Вот. Я не про себя. Я про путь. Про цену. Ты отвечаешь мне строчкой про «лист бумаги» и «авансы». Это близко. Но это стон. А нужно — удар. Ответный удар. Ты же можешь. Я в твоём «бум-буме» слышу, как ты нихуя не можешь, а в этом куплете — слышу, как можешь, но прячешься за умными словами. Перестань прятаться.
Я закрыла глаза на секунду. Он был беспощаден. И он был прав. Я боялась. Боялась показаться глупой, банальной, слишком злой, слишком ранимой. Я надела маску «Синицыной» — умной, уставшей, ироничной. А нужно было быть просто Настей. Той, которую десять лет ебло от этой системы.
— Хорошо, — выдохнула я, открыв глаза. — Давай по новой. Но ты не лезь. Дай мне сказать. А потом руби.
— Рубить буду, не сомневайся, — он сел за пульт и запустил запись моего куплета с начала. — Поехали. С первого дубля. И давай без этих «делай что можешь, Синицына». Начни с того, что у тебя прямо сейчас в голове. Самую первую хуйню, которая пришла.
Я надела наушники. В ушах заиграл мой же голос из демки. Я сглотнула, взяла микрофон.
И заставила его замолчать.ж