4
Он наконец повернулся к пульту и щелкнул чем-то. Наступила тишина. Только тихий гул оборудования. Потом он медленно развернул свое кресло, чтобы лицом ко мне. Снял бейсболку, откинул со лба светлые растрёпанные волосы. Зеленые глаза в полусвете смотрели на меня без улыбки, изучающе. Он выглядел уставшим, но собранным. Как хищник, который не тратит лишней энергии.
— Ну что, Синицына, — сказал он, и его голос вживую звучал ниже, тише, но от этого ещё весомее. Он взял с пульта пачку сигарет, выбил одну, не предлагая. — Объясни мне. Зачем ты прислала оба трека? Унизиться, чтобы потом резче выстрелить? Или это такой перформанс на тему «ой, какая я честная»?
Его тон был ровным, но в словах чувствовался холодный, едкий скепсис. Матерных слов пока не было, но они висели в воздухе, на кончике языка. Я почувствовала, как внутри всё сжимается от злости. Не от страха, а от злости. Я пришла не за подачкой.
— Перформанс — это «Boom-boom», — ответила я так же ровно, глядя ему прямо в глаза. — Я его прислала, чтобы ты понял, с какого дна я свой куплет писала. Чтобы не было иллюзий. Я не какая-то хуёвая недотёпа из тиктока, которая случайно попала. Я — та, кто десять лет терпел это дерьмо, пока не ебнулась окончательно и не решила, что терять уже нехуй.
В комнате повисла тишина. Он прикурил, выпустил дым колечком, не отводя взгляда. Уголок его рта дёрнулся — не то чтобы в улыбке, скорее в гримасе любопытства.
— Сильно, — процедил он. — «Терпел дерьмо». А кто заставлял, Насть? Родители? Система? Или просто мозгов не хватало сделать что-то путное, а не этот позорный трэп-поп для школьниц?
Моя кровь зашумела в ушах. Холодность начала давать трещины, выпуская наружу пар.
— Мозгов хватало, блядь, — я отчеканила каждое слово. — Хватало понять, что та правда, что у меня внутри, нихуя никому не упала. Все хотели этот самый «бум-бум». А я хотела есть. Потом просто... заебало. Заебало врать. Вот и всё. И твой трек был тем самым пинком под жопу, после которого уже не смолчишь.
Он усмехнулся, коротко и сухо.
— Романтично. «Пинок под жопу». Значит, я твой муза, получается? — в его голосе зазвучала ядовитая насмешка.
— Муза — это хуйня, — отрезала я. — Ты был спусковым крючком. Разница. Музы в моей жизни были. И нихуя не помогли.
Он наклонился вперед, поставив локти на колени. Сигарета дымилась у него в пальцах.
— А сейчас чего хочешь? Выплеснуться и снова слиться? Или реально что-то доказать?
— Я уже доказала, — сказала я тихо, но чётко. — Себе. Что могу не врать. А ты... ты позвал меня сюда. Значит, в этом куплете есть что-то, что тебя, сука, зацепило. Несмотря на всё это ебаное дерьмо вокруг. Так что вопрос не ко мне, Глеб. Вопрос — к тебе. Зачем ты меня позвал? Потусить? Или потому что там, — я кивнула на монитор, — есть строчка, которая режет тебя так же, как резала меня, когда я её писала?
Он затянулся, задумчиво глядя на меня сквозь дым. Потом резко встал, подошёл к пульту.
— Потому что там есть ебаная энергия, — бросил он через плечо. — Которую ты, сука, почти похерила кучей нытья и пафосных сравнений. «Музыка — не столовая»... Бля, ну кто так говорит? Ты что, в школьном сочинении?
— А ты что, хотел, чтобы я рифмовала про «пизды» и «гробы»? — огрызнулась я. — У тебя этого и так дохуя. Мне не надо быть твоей копией, блядь.
— О, — он обернулся, и в его глазах наконец мелькнуло что-то похожее на интерес. Не на одобрение. На азарт. — Вот это уже ближе. «Не надо быть копией». Но твой куплет — это пиздец какой-то женский баттл-рэп, Настя. Это не диалог. Это монолог в пустоту. Со мной нужно не спорить в тексте. Со мной нужно... — он искал слово.
— Догнать, — закончила я за него.
Он замолчал, снова изучающе глядя на меня. Потом кивнул.
— Почти. Не догнать. Не отставать. Иди сюда. Слушай.
Он надел наушники, сделав мне знак подойти к второму пульту. Я встала, мои белые кроссовки неслышно ступили по тёмному полу. Он запустил трек с начала. Его голос заполнил комнату, яростный и бескомпромиссный. А потом пришла моя часть. Я слушала, и мне стало по-настоящему стыдно. Он был прав. Это был хороший, злой текст, но он не разговаривал с его текстом. Он существовал отдельно.
Трек закончился.
— Ну? — спросил он, смотря на монитор.
— Переписать, — выдохнула я.
— С какого места?
— С хуёвого «Делай что можешь, Синицына», — сказала я, уже чувствуя, как в голове складываются новые строчки. Не защита. Не нытье. Вызов. На равных.
— Вот и славно, — он откинулся в кресле, и впервые за весь разговор что-то похожее на намёк на улыбку тронуло его губы. — Тогда, Настя Синицына, давай работать. А не разговаривать. У нас до утра, блядь. И кофе кончился. Первое дело — сварить новый. Ты как, с кофеином дружишь, или как все милые девочки, чаёк с ромашкой?
— Я, блядь, десять лет на нервах и энергетиках продержалась, — фыркнула я, направляясь к небольшой кухонной нише. — Справлюсь и с твоим кофе. Только чёрный. Без всякой хуеты.
— Мое уважение, — услышала я сзади его голос, в котором наконец появились первые отголоски не сарказма, а чего-то вроде признания. Пусть пока на уровне «ты не совсем тряпка».
Я искала банку с кофе, чувствуя, как ледяной панцирь внутри треснул окончательно. На его месте разгорался знакомый, давно забытый огонь — азарт, злость, желание сделать лучше, сделать больно, сделать на разрыв. Это была не его студия. Это уже была наша война. И первый раунд только начинался.