Глава 3 «Звонок»
Рабочий день был не просто адским — он был выжженной пустыней, где каждый час растягивался в вечность, а каждая минута приносила новое испытание. После ночи на даче, проведенной в лихорадочных поисках информации и параноидальном прислушивании к каждому шороху за окном, Аделин чувствовала себя разбитой. Веки налились свинцом, под глазами залегли фиолетовые тени, а в висках пульсировала монотонная, назойливая боль. Кофе, который она вливал в себя литрами, перестал действовать, лишь добавляя желудочную горечь к общей гамме отчаяния.
Крутов, казалось, избрал ее своим персональным объектом для травли. Он, как назойливая, ядовитая муха, кружил вокруг ее рабочего места, появляясь внезапно и бесшумно. Его крохотные, близко посаженные глазки-бусинки, лишенные всякой глубины, снова и снова сверлили ее спину, будто пытаясь прочесть напряжение в каждом мускуле. Аделин ловила на себе его взгляд в отражении монитора — холодный, оценивающий. Тонкие, бледные губы Крутова кривились в ехидной, почти незаметной ухмылке всякий раз, когда она замедлялась, чтобы провести рукой по лицу или отпить глоток воды.
«Он знает?» — эта мысль жужжала в ее сознании, смешиваясь с гулом серверов. «Знает про ошейник? Следит за мной? Или это паранойя, порожденная тремя бессонными ночами и литрами кофе?» Мысли путались, накладываясь друг на друга, создавая в голове невыносимый хаос. Она снова и снова перебирала в памяти вчерашний вечер: дача, хруст ветки... Был ли это просто зверь? Или все-таки кто-то стоял в темноте, наблюдая за ней?
На обеде она, наконец, поймала Марту в подсобке — тесной комнатушке, заставленной коробками с бланками и запасом моющих средств. Здесь пахло пылью и сладковатым ароматом чая из кружки Марты.
— Март, надо поговорить. О том инциденте, — прошептала Аделин, едва закрыв за собой дверь. Она нервно сжимала свою собственную чашку с остывшим кофе так сильно, что костяшки пальцев побелели. Сердце колотилось где-то в горле, бешеными ударами отдаваясь в ушах. Она боялась, что его стук слышен даже за дверью.
Марта, девушка лет тридцати с усталыми, но добрыми глазами, сразу насторожилась. Она была единственным человеком во всей этой зловонной лаборатории, кто еще сохранил не просто человечность, но и способность к состраданию. Она оглянулась на дверь, затем прикрыла ее плотнее, повернув ключ в замке с тихим щелчком.
— Ади, дорогая, ты выглядишь ужасно, — тихо сказала она, но Аделин лишь нетерпеливо мотнула головой.
— Про 047-го. Ты ничего не слышала нового, — выдохнула она.
Марта вздохнула, понизив голос до едва слышного шепота:
— Официально его списали как погибшего при попытке к бегству. Все чисто. Но... — она сделала паузу, прислушиваясь к звукам за дверью, — вчера поздно вечером, когда я возвращалась за забытой сумочкой, видела, как Крутов и двое его «санитаров» что-то закапывали за корпусом Б. В лесу. Что-то большое... завернутое в черный полиэтиленовый мешок.
Аделин почувствовала, как по ее спине побежали ледяные мурашки. Образ черного мешка, бесформенного и тяжелого, на мгновение встал перед глазами. «Еще один? Кого они утилизировали?»
В этот момент дверь в подсобку с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме, залитый светом из коридора, стоял Крутов. Его тщедушная фигурка, облаченная в идеально отглаженный белый халат, буквально дрожала от немой ярости.
— Сколько можно болтать?! — просипел он, и его голос напоминал скрип ржавой пилы. Короткие ножки засеменили по полу, приближая его к девушки. — Обеденный перерыв закончился восемь минут назад! Или вы считаете, что «Нейрон-X» платит вам за светские беседы?
Девушки инстинктивно отпрянули друг от друга. Его лицо, обычно бледное, теперь залилось нездоровым багровым румянцем. Редкие волосы, обычно аккуратно приглаженные, торчали в разные стороны, а короткие ручки беспомощно размахивали в воздухе, что делало его похожим на разъяренного, комичного гнома. Аделин прикусила внутреннюю сторону щеки до боли, чтобы не рассмеяться — истерическим, нервным смехом. Последнее, что ей сейчас было нужно, — это еще больше гнева этого человека.
— Извините, Алексей Петрович, — быстро проговорила Марта, опуская голову. — Это я задержала Аделин, попросила помочь с бумагами.
Крутов бросил на нее уничтожающий взгляд, затем перевел его на Аделин.
— К шестнадцати ноль-ноль — отчет по вчерашним инъекциям на моем столе. Без опозданий. Понятно?
Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, оставив за собой тяжелое, гнетущее молчание.
Вечером Аделин ввалилась в свою квартиру, ощущая себя полностью опустошенной. Она сбросила куртку и швырнула сумку на пол в прихожей. Из незастегнутого отделения с глухим стуком выкатилась банка из-под кофе. Она покатилась по паркету, зловеще поблескивая металлической крышкой. Аделин замерла, глядя на нее. Запах хлорки, которым она с утра залила прихожую, перебивал остатки вчерашнего зловония, но легкий, сладковатый шлейф тления все еще витал в воздухе, впитываясь в стены.
В этот момент зазвонил телефон. На экране весело подпрыгивало фото — счастливое лицо Лизы, усыпанное веснушками. У Аделин похолодело внутри. День рождения. Как она могла забыть про день рождения сестры?
— Ади... — раздался в трубке дрожащий, обиженный голосок. Всего одно слово, произнесенное десятилетней девочкой, пронзило ее сердце острее любого ножа. — Ты забыла...
— Малыш! Лизанька, прости меня, родная! — Аделин схватилась за голову, сжимая виски пальцами. В ушах зазвенело. — Я... у меня был ужасный день. Завал на работе. Завтра мой выходной, я клянусь! Поедем в парк аттракционов! На самое большое колесо! Купим тебе ту самую куклу, которую ты хотела, и сладкую вату, и все, все, что захочешь!
В трубке послышались радостные визги, но они почти сразу сменились тяжелым, ледяным голосом, который Аделин знала слишком хорошо.
— Забирай завтра в час. Точно. И смотри... — на другом конце провода послышалось шипение затяжки, — ...без твоих экспериментов. Чтоб никаких этих твоих нервных срывов. Услышала?
Аделин стиснула зубы так, что заболела челюсть. Эти «эксперименты», эта работа в аду — единственное, что давало Лизе шанс на нормальную жизнь, на чистую квартиру, хорошую школу и дорогие игрушки. Единственное, что отделяло ее от той ямы, из которой Аделин сама с трудом выбралась.
Трубка выпала из ее ослабевших пальцев. Она прислонилась лбом к холодному стеклу балконной двери, глядя на огни города. И воспоминания нахлынули, смывая всю ее взрослую, хрупкую броню.
Десять лет. Она, маленькая, грязная, жмется в подъезде чужого дома, стараясь не шуметь. Сверху доносятся хриплый смех ее матери и пьяные возгласы какого-то мужчины. Она подбирает окурки, чтобы потом обменять их у старших ребят на хлеб. Она собирает бутылки, ее руки пахнут помоями, а в глазах стоит холодная, взрослая ненависть. Восемнадцать. Едва сбежав из этого ада, получив первую комнату в общежитии, она узнает от старой соседки: «Твоя мать родила. Девочку. Лиза». И тогда она поняла, что убежать не получится. Теперь она должна была бороться не только за себя.
Она открыла глаза. По щекам текли слезы, но она смахнула их с яростью. Жалеть себя было нельзя. Завтра она должна улыбаться Лизе. Завтра она должна быть сильной. Но сначала нужно было пережить сегодняшнюю ночь. И снова этот хруст ветки отдался в ее памяти.