31 часть
Неделя после разговора с Шарлем во дворе пролетела как в тумане.
Он не уехал. Снял квартиру в соседнем доме — я узнала об этом от Мерседес, которая видела, как он входит в подъезд с пакетами. Каждое утро он сидел на той же скамейке с кофе и смотрел на наши окна. Лука махал ему из комнаты. Шарль махал в ответ.
Я не спускалась.
— Мам, а почему папа не заходит? — спрашивал Лука каждый день.
— Потому что так нужно.
— А когда будет нужно по-другому?
— Не знаю, малыш.
Работа спасала. Съёмки, встречи, переговоры — я загружала себя так, чтобы к вечеру падать без сил. Это помогало не думать. Не вспоминать его глаза на скамейке. Не задавать себе вопрос, права ли я.
Юки писал каждый день. Короткие сообщения, смешные фото, голосовые с дурацкими шутками. Он не давил, не спрашивал про Шарля, просто был рядом — на расстоянии тысяч километров.
— Софи, — сказал он однажды в голосовом, — у меня через две недели тесты в Барселоне. Приезжай. Покажу тебе паддок с другой стороны. Не как девушка пилота, а как... ну, как друг. Интересно же?
Я подумала. Барселона недалеко. Луку можно оставить с Мерседес. И главное — там не будет Шарля.
— Хорошо, — ответила я. — Приеду.
Барселона встретила солнцем и ветром.
Автодром Каталунья гудел — шли тесты, команды готовились к новому сезону. Юки встретил меня у входа, сияющий, в форме Red Bull.
— София! — он обнял меня, как старого друга. — Ты приехала! Я так рад!
— Я тоже.
— Пошли, всё покажу.
Паддок в обычный день отличался от гоночного уикенда. Здесь не было толп болельщиков, только механики, инженеры, пилоты. Все при деле, все сосредоточены.
— Смотри, — Юки показывал на боксы, — здесь живут машины. А здесь — мозги команды. Инженеры, стратеги, аналитики.
Я смотрела на людей в униформах, склонившихся над мониторами. Кто-то что-то чертил, кто-то спорил, кто-то пил кофе и смотрел в одну точку.
— А это что? — спросила я, указывая на огромный экран с данными.
— Телеметрия. Скорость, обороты, температура, давление. Всё, что происходит с машиной на трассе.
— Сложно.
— Очень. — Юки улыбнулся. — Я сам иногда не всё понимаю. Для этого есть инженеры.
Мы прошли в моторхоум Red Bull. Нас встретили улыбками, кто-то узнал меня, кто-то просто кивнул.
— Кофе? — предложил Юки.
— Да.
Мы сели в углу с огромными кружками. Я рассматривала интерьер — современный, стильный, с элементами жёлтого цвета команды.
— Юки, — спросила я, — а тебе нравится то, чем ты занимаешься?
— Безумно. — Он посмотрел на меня удивлённо. — А что за вопрос?
— Просто... я никогда не спрашивала об этом. Ни у кого.
— У гонщиков?
— Да. Я всегда была... ну, внутри отношений. С Шарлем. И никогда не интересовалась его работой по-настоящему.
Юки помолчал.
— Знаешь, это грустно. Потому что для нас гонки — это не работа. Это жизнь.
— Расскажи.
— Что именно?
— Что ты чувствуешь, когда садишься в машину?
Он задумался.
— Страх. Адреналин. Счастье. Всё сразу. Ты один в кокпите, скорость зашкаливает, каждое решение может стоить жизни или победы. Это... наркотик. Самый сильный в мире.
— А когда проигрываешь?
— Думаешь, что ты никчёмный кусок дерьма. Что подвёл команду, спонсоров, себя. Что все твои жертвы были зря.
— Жертвы?
— Конечно. Мы не живём нормальной жизнью. Вечно в разъездах, вечно под прессом, вечно на виду. Друзья, семья, отношения — всё страдает.
Я смотрела на него и видела не весёлого парня из Токио, а взрослого мужчину, который знает цену своей мечте.
— Юки, — сказала я тихо, — а ты знал Жюля Бьянки?
Он замер.
— Откуда ты... — потом понял. — Шарль рассказывал?
— Нет. Я сама читала. Просто... подумала о тебе.
Юки отпил кофе. Долго молчал.
— Жюль был легендой. Не только для Шарля — для всех нас. Француз, талантливый, добрый. Он погиб на трассе, когда я только начинал. — Он посмотрел на меня. — Шарль никогда не говорит об этом?
— Ни разу.
— Странно. Это часть его. Большая часть.
— Расскажи.
Юки вздохнул.
— Жюль был его крёстным в гонках. Они дружили семьями. Когда Жюль разбился в Японии, Шарль был совсем молодым. Он потерял не просто друга — он потерял ориентир. Знаешь, что он делал потом?
— Что?
— Ездил в больницу к Жюлю. Каждый день. Пока тот был в коме. А после смерти — носишь его шлем, посвящает ему победы. Жюль — это его мотивация. Его ангел-хранитель.
Я слушала и не верила. Шарль никогда не говорил об этом. Ни разу.
— А ещё, — продолжил Юки, — он очень боится. Все гонщики боятся, но Шарль... он боится по-особенному. Не за себя — за других. За друзей, за семью. Потому что знает, как быстро можно всё потерять.
— Откуда ты это знаешь?
— Мы говорили однажды. После одной аварии. Он сказал: «Я не боюсь умереть. Я боюсь оставить тех, кого люблю».
У меня внутри всё оборвалось.
— Он никогда не говорил мне такого.
— Он вообще много не говорит, да? — Юки усмехнулся. — Гонщики такие. Мы привыкли быть сильными. Показывать слабость нельзя — сожрут.
Я смотрела в окно на трассу, где мелькали болиды.
— Юки, а тяжело ему? Сейчас?
— Ты про что?
— Про всё. Про карьеру, про прессу, про... нас.
Он помолчал.
— София, я не знаю всей вашей истории. Но я вижу, как он на тебя смотрит. И как он сдал за последние недели. Если ему тяжело — он не покажет. Он будет улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Потому что так надо.
— Кому надо?
— Всем. Команде, спонсорам, фанатам. Ему нельзя быть слабым.
Я вспомнила Шарля на скамейке. Осунувшегося, небритого, с красными глазами. Он не улыбался. Он просто ждал.
— Юки, — сказала я, — отведи меня к инженерам. Хочу посмотреть.
— Правда? — он удивился. — Тебе интересно?
— Да. Хочу понять.
Мы пошли в боксы. Инженеры показывали мне машину, объясняли детали, рассказывали о настройках. Я слушала вполуха, но старалась запомнить.
В какой-то момент один из них сказал:
— Шарль Леклер тоже сегодня здесь. У него тесты с Ferrari.
Я замерла.
— Он здесь?
— Да, в соседнем боксе.
Юки посмотрел на меня.
— Хочешь уйти?
— Нет, — ответила я. — Хочу остаться.
Мы продолжили экскурсию. Я смотрела на мониторы, на данные телеметрии, на лица механиков. И думала о Шарле.
Он здесь. В двухстах метрах. И, наверное, не знает, что я тут.
— София, — Юки тронул меня за плечо, — пойдём, покажу кое-что.
Мы вышли на пит-лейн. Отсюда было видно трассу. Красная машина мелькнула на повороте — Шарль проходил круг.
— Быстро, да? — улыбнулся Юки.
— Очень.
— А знаешь, что самое сложное? Не скорость. Самое сложное — держать себя в руках, когда всё идёт не так. Когда машина барахлит, когда стратегия провальная, когда пресса поливает грязью. А он держится. Всегда.
— Ты защищаешь его?
— Нет. Я просто рассказываю, как есть. А ты уж сама решай.
Я смотрела, как красная машина исчезает за поворотом.
Вечером мы ужинали с Юки и его инженерами. Было шумно, весело, много шуток. Я улыбалась, но мысли были далеко.
— София, — сказал Юки, когда мы остались одни на террасе, — ты сегодня много узнала. Что чувствуешь?
— Что я дура.
— Почему?
— Потому что три года была рядом с человеком и ни разу не спросила, что у него внутри. Что ему больно. Что он боится. Я думала только о себе.
— Это нормально. Мы все такие.
— Не нормально. Я хотела от него страсти, зверя, адреналина. А он, оказывается, просто человек. Который боится потерять.
Юки положил руку мне на плечо.
— Ты можешь это изменить. Прямо сейчас.
— Он здесь. В двух шагах.
— Знаю.
Я смотрела на огни трассы.
— Юки, спасибо тебе. За сегодня.
— Не за что. Я же друг.
— Ты хороший друг.
— Я знаю.
Я встала.
— Мне нужно идти.
— К нему?
— Да.
Он улыбнулся.
— Удачи, София.
Я вышла из ресторана и направилась к боксам Ferrari.
Ночь окутала трассу прохладой. Огни горели, где-то работали механики. Я подошла к боксу и увидела его.
Шарль сидел на ящике, смотрел в телефон. Один. Уставший. Обычный.
— Шарль.
Он поднял голову. Замер. Не поверил.
— София?
— Я здесь.
Он встал медленно, будто боялся спугнуть видение.
— Ты... как?
— Юки пригласил. На тесты.
— А, Юки, — в голосе мелькнула знакомая ревность.
— Не начинай, — сказала я. — Он друг. Хороший друг.
— Я знаю.
Мы стояли друг напротив друга. Между нами — метр и пропасть в несколько недель.
— Шарль, — сказала я, — я сегодня многое узнала.
— О чём?
— О тебе. О гонках. О Жюле.
Он вздрогнул.
— Откуда?
— Юки рассказал.
— Зачем?
— Потому что я спросила. Потому что поняла, что никогда не спрашивала. Никогда не интересовалась твоей жизнью по-настоящему. Только тем, что ты можешь дать мне.
— София...
— Нет, дай скажу. Я была эгоисткой. Я хотела от тебя страсти, зверя, адреналина. А ты, оказывается, просто человек. Который боится. Который терял. Который молчит, потому что привык быть сильным.
Он смотрел на меня, и в его глазах блестело что-то, чего я никогда не видела.
— Ты не обязана...
— Обязана. Потому что я люблю тебя. И если я хочу быть с тобой, я должна знать тебя. Всего. Не только того, кто берёт меня у стены, но и того, кто боится за тех, кого любит.
Шарль шагнул ко мне. Обнял. Крепко, до хруста.
— Я люблю тебя, — прошептал он. — Безумно.
— Я знаю. Прости, что была слепой.
— Ты не слепая. Ты просто другая.
Мы стояли, обнявшись, посреди бокса. Механики деликатно отвернулись.
— Шарль, — сказала я, — поехали домой.
— В Мадрид?
— К Луке. К нам.
Он отстранился, посмотрел в глаза.
— Ты правда хочешь?
— Правда.
— А Натали? А видео?
— Было — прошло. Я тебе верю.
— София...
— Не говори ничего. Просто поехали.
Он улыбнулся. Впервые за долгие недели — по-настоящему.
Мы уехали в ту же ночь.
В машине по дороге в аэропорт он держал мою руку и молчал. Я тоже молчала. Но это молчание было другим — тёплым, спокойным, настоящим.
— Шарль, — сказала я, когда самолёт взлетал.
— Ммм?
— Расскажи мне о Жюле.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом начал рассказывать.
Я слушала и чувствовала, как между нами исчезают последние стены.
ведь зачем бежать куда-то в неизвестность, если легче
отрекаясь от фантазий столь размеренно полЗти?
столь изящно стать ячейкой, а потом под камень лечь и
удобрять собой земельку, как диктует нам инстинкт.
и планетку нанизавши на орбиту как на вертел
кто-то скоро удалит нас, будто вскрывшийся абсцесс.
если все мы — Божьи дети, то хоть верьте, хоть не верьте,
а история вселенной - лишь растянутый инцест.