32 часть
Самолет набирал высоту, и огни Барселоны медленно исчезали в иллюминаторе.
Шарль сидел рядом, держал мою руку и молчал. Я чувствовала, как напряжены его пальцы, как он сжимает мою ладонь, будто боится, что я исчезну.
— Ты не обязан рассказывать, — сказала я тихо. — Если тяжело...
— Нет. — Он повернулся ко мне. — Ты хочешь знать. Ты заслуживаешь знать.
Я кивнула.
Он откинулся в кресле, посмотрел в потолок. Свет в салоне был приглушённым, только маленькие лампочки горели над креслами.
— Жюль появился в моей жизни, когда мне было четырнадцать, — начал он. — Я был мелким пацаном из Монако, который фанател от гонок. А он уже был восходящей звездой. Француз, талантливый, красивый. Все хотели быть как он.
Я слушала, не перебивая.
— Мы встретились на какой-то детской гонке. Он подошёл, похлопал по плечу, сказал: «Хорошо едешь, малыш». Я чуть не умер от счастья. — Шарль усмехнулся. — А потом мы подружились. Представляешь? Он, взрослый гонщик, и я, пацан. Он стал моим наставником. Моим старшим братом. Моим всем.
Голос его дрогнул.
— Он учил меня всему. Как проходить повороты, как работать с командой, как держать удар. Когда умер мой крёстный, Жюль был рядом. Когда я разбился впервые, он приехал в больницу. Он всегда был рядом.
Я сжала его руку.
— А потом была Япония, — продолжил он. — 2014 год. Гран-при Японии. Я смотрел гонку по телевизору. Увидел, как его машина влетает в эвакуатор. Увидел красный флаг. Увидел, как его увозят.
Он замолчал. Долго. Я слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто.
— Шарль...
— Я полетел в больницу сразу, как узнал. Сидел там каждый день. Думал, он очнётся. Верил. Молился всем богам, в которых никогда не верил. А он не очнулся.
Его голос сорвался. Я повернулась и увидела, как по его щеке течёт слеза.
У меня внутри всё оборвалось.
Шарль Леклер. Зверь, хищник, тот, кто брал меня жёстко и страстно. Тот, кто ревновал до безумия. Тот, кто сидел на скамейке под моими окнами, как побитый пёс.
Плакал.
— Шарль, — прошептала я, придвигаясь ближе.
— Я был там, когда его отключили от аппаратов, — продолжал он, не слыша меня. — Держал за руку. Чувствовал, как уходит тепло. А потом — пустота. И тишина. И понимание, что ты никогда больше не увидишь человека, который был тебе братом.
Слёзы текли по его лицу. Он не вытирал их. Не прятал. Просто говорил.
— После его смерти я поклялся, что буду жить за двоих. Буду гонять за двоих. Каждую победу посвящать ему. И я посвящал. Но легче не становилось.
— Почему ты никогда не рассказывал мне? — спросила я, и мой голос тоже дрожал.
— Потому что я боялся, — ответил он. — Боялся, что если покажу эту слабость, ты увидишь, что я не тот зверь, которого ты хочешь. Что я просто человек. Который боится. Который плачет. Который до сих пор не может простить себя.
— Себя? За что?
— За то, что остался жив. За то, что не был рядом в тот момент. За то, что не смог ничего сделать.
Я обняла его. Крепко, как никогда. Прижала его голову к своей груди, гладила по волосам, чувствовала, как он вздрагивает.
— Ты ни в чём не виноват, — шептала я. — Слышишь? Ты ни в чём не виноват.
— Я знаю. Головой знаю. А сердцем... сердцем до сих пор болит.
Мы сидели так долго. Самолёт летел сквозь ночь. Где-то внизу было море, где-то впереди — Мадрид. А здесь, в маленьком пространстве салона, рушились последние стены.
— София, — сказал он тихо, — ты единственная, кому я рассказал это. Даже мама не знает всего. Только ты.
— Почему?
— Потому что ты — моя семья. Ты и Лука. Я хочу, чтобы вы знали меня настоящего. Не картинку из журналов. Не зверя. Не гонщика. А просто человека. Который любит вас больше жизни.
Я смотрела на него. На мокрые дорожки от слёз на его лице. На красные глаза. На этого мужчину, который открылся мне так, как не открывался никому.
— Шарль, — сказала я, — ты самый сильный человек, которого я знаю.
— Я не сильный.
— Сильный. Потому что настоящий. Потому что не боишься показать боль. Это и есть настоящая сила.
Он посмотрел на меня. В его глазах было столько благодарности, что у меня защипало глаза.
— Я люблю тебя, София.
— Я знаю. И я люблю тебя. Забудем эту дурацкую войну. Хорошо?
— Хорошо.
Он поцеловал меня. Легко, нежно, совсем не так, как обычно. Это был поцелуй не зверя, а человека, который нашёл дом.
Домой мы вернулись под утро.
Лука ещё спал. Шарль зашёл в его комнату, сел на край кровати, долго смотрел на сына. Потом поцеловал в лоб и вышел.
Мы легли в мою кровать. Просто легли. Обнялись и молчали.
— Шарль, — прошептала я, когда уже засыпала.
— Ммм?
— Спасибо, что рассказал.
— Спасибо, что спросила.
Я уснула в его объятиях. Впервые за долгое время — спокойно.
Утром меня разбудил запах блинов.
Я вышла на кухню и увидела идиллическую картину: Шарль в фартуке стоял у плиты, Лука вертелся под ногами, Мерседес сидела за столом и улыбалась.
— Мама! Папа блины делает! С клубникой! Твои любимые!
Я подошла, обняла Шарля со спины.
— Доброе утро.
— Доброе.
Он обернулся, поцеловал меня. Коротко, но тепло.
— Садись за стол. Сейчас будут готовы.
Я села. Смотрела на них — на своих мужчин. И думала о том, что вчера изменило всё.
Теперь я знала его. Настоящего. Со всей болью, со всеми страхами.
И любила ещё сильнее.
— Мам, — спросил Лука, — а папа теперь будет с нами жить?
Я посмотрела на Шарля. Он замер.
— Если захочет, — ответила я.
Шарль улыбнулся.
— Захочу.
— Ура! — заорал Лука. — Папа будет жить с нами!
Я рассмеялась.
и вроде маршрутов донельзя и столько
карт,
но есть и дороги, с которых нельзя сойти. я был той цепочкой, что близкий отнёс в ломбард, и той же цепочкой, что кто-то прижал к груди.
и вроде нормально однажды упасть на дно, и вроде нормально, что могут разок предать. страшнее, что в пропасть скорее толкнёт родной, а вытащит тот, кто не знает, как толком звать.