6 часть
Я ненавижу, когда кто-то вторгается в моё пространство. Когда кто-то лезет в душу, задаёт лишние вопросы, пытается стать ближе, чем я позволяю. За три года в Мадриде я отшила десятки мужчин. Модели, фотографы, продюсеры, богатые папики с яхтами — все получали от ворот поворот.
Кроме Маркоса.
Мы познакомились полтора года назад на одной тусовке. Я тогда только начала подниматься в испанском глянце, меня таскали по вечеринкам для галочки. Скучные люди, дешёвое шампанское, фальшивые улыбки. Я стояла у стены с бокалом воды и мечтала сбежать к Луке.
— Ты здесь самая красивая и самая несчастная, — раздалось рядом.
Я повернула голову. Высокий, худощавый, с тёмными кудрями, собранными в небрежный пучок, и глазами цвета виски. Одёт в потёртую кожаную куртку и смешные кеды. Не вписывался в этот пафосный сброд.
— А ты здесь самый наглый и самый невоспитанный, — ответила я.
Он рассмеялся. Искренне, громко, запрокинув голову. Как Шарль тогда. Но по-другому. В этом смехе не было хищного блеска, только тепло.
— Маркос, — протянул он руку.
— София. И если ты сейчас скажешь, что хочешь меня трахнуть, я пойду к охране.
— Хочу, — спокойно ответил он. — Но не сейчас. Сейчас я хочу узнать, почему такая красивая женщина стоит в углу с видом человека, который мечтает оказаться где угодно, только не здесь.
Я моргнула. Он не лыбился, не подкатывал, не играл. Просто смотрел внимательно и ждал ответа.
— Потому что я здесь по работе, — сказала я после паузы.
— Плохая работа, — кивнул он. — Я тоже здесь по работе. Терпеть не могу эти сборища.
— А ты кто?
— Пишу музыку. Биты, тексты. Для всяких популярных бездарей, которые не могут сами связать две ноты.
Я усмехнулась. Самонадеянный тип.
— И много бездарей ты озвучил?
— Достаточно, чтобы купить квартиру в центре и не работать до конца жизни, — он пожал плечами. — Но я работаю. Люблю это.
С того вечера мы не расставались.
Точнее, расставались, но всегда возвращались друг к другу. Маркос стал моим... как это сейчас называют? Предругом? Нет, это слишком мелко. Он стал моей перезагрузкой.
Когда я уставала от съёмок, от бесконечных «улыбнитесь», от фальшивого мира моды — я шла к нему. Мы пили вино на его террасе, слушали его новые биты, спорили о музыке и литературе. Он не лез в душу, не спрашивал про прошлое, не пытался стать папой для Луки.
Но он был рядом.
Иногда мы спали вместе. Это не было любовью. Это было чем-то большим, чем просто секс, и чем-то меньшим, чем отношения. Мы сбрасывали напряжение, усталость, боль. После него я чувствовала себя живой, но не привязанной.
Он принимал меня любой. Колючей, холодной, молчаливой, раздражённой. Никогда не обижался, никогда не требовал большего.
— Ты странная, София, — говорил он, когда я в очередной раз сбегала от него на рассвете. — Но мне нравится.
— Я никого не люблю, Маркос.
— Я знаю. Я и не прошу любви.
И это было идеально.
Когда я не успевала забрать Луку из сада или с тренировки, звонила Маркосу. Он бросал все дела и ехал. Лука обожал его. Они играли в футбол во дворе, Маркос учил его стучать палочками по кастрюлям, имитируя барабаны, и тайком кормил шоколадом, хотя я запрещала.
— Дядя Маркос, а ты мой папа? — спросил как-то Лука.
Я замерла в дверях, услышав этот вопрос.
— Нет, малыш, — ответил Маркос спокойно. — Я твой друг. А друг — это иногда даже лучше, чем папа. Потому что друзей можно выбирать самому.
Лука задумался и кивнул:
— Тогда ты мой самый лучший друг.
У меня внутри что-то дрогнуло. Но я не подала виду.
Маркос продвигал мою карьеру. Не в открытую, не как продюсер-любовник, а тонко, умно. Он знакомил меня с нужными людьми, советовал, кому отказать, а с кем работать, иногда даже писал тексты для моих интервью, потому что я ненавидела говорить о себе.
— Ты не умеешь продавать себя, — говорил он. — Ты умеешь только работать. А в этом мире надо ещё и улыбаться.
— Я не умею улыбаться.
— Научись. Ради Луки.
Ради Луки я готова была на всё. Даже улыбаться.
После разговора с Элой я приехала к нему. Просто ворвалась без звонка, как делала всегда.
Он сидел в студии — небольшой комнате, забитой аппаратурой, синтезаторами, проводами. В наушниках, с отсутствующим взглядом, выстукивал ритм пальцами по столу.
Я села в угол на диван и закрыла глаза.
Через минуту музыка стихла. Маркос стянул наушники.
— Тяжёлый день?
— День как день.
— Врёшь. — Он подошёл, сел рядом. — Рассказывай.
Я молчала. Он ждал. Маркос умел ждать. Никогда не давил.
— Я встретилась с подругой, — сказала наконец. — Попросила её кое-что узнать.
— О чём?
Я посмотрела на него. В глаза. Тёмные, спокойные, без осуждения.
— Об отце Луки.
Маркос не изменился в лице. Только кивнул.
— Решила найти?
— Нет. Решила узнать, стоит ли бояться.
— А чего ты боишься?
Я отвернулась. Смотрела на мигающие огоньки аппаратуры.
— Что он захочет забрать Луку. Что он окажется козлом. Что он окажется святым и я буду выглядеть чудовищем, которое скрывало ребёнка. Что он вообще забудет ту ночь. Что он помнит. Всего.
Маркос взял мою руку. Я не отдёрнула. С ним можно.
— София, я не знаю этого парня. Но я знаю тебя. Ты делала то, что считала правильным. Ты защищала своего сына. Если он это не поймёт — он не достоин даже смотреть на Луку.
— А если поймёт?
— Тогда будем разбираться.
Я усмехнулась:
— Ты всегда такой спокойный?
— Нет. С тобой — да. Потому что ты достаточно нервная на двоих.
Я засмеялась. Редкий гость, этот смех, но с Маркосом он приходил чаще.
Мы сидели молча. Потом он включил новый трек — что-то глубокое, с тяжёлым басом и женским вокалом.
— Нравится? — спросил.
— Что за голос?
— Новая девочка. Продюсирую её. Думаю, выстрелит.
— Ты всё время кого-то продюсируешь.
— А ты всё время кого-то боишься.
Я посмотрела на него.
— Ты никогда не боялся?
— Боялся. Но знаешь, что помогает? Понимание, что самое страшное уже случилось. У меня в восемнадцать умерла мама. После этого я перестал бояться. Хуже уже не будет.
Я молчала. Он редко говорил о себе.
— Прости, — сказала я.
— За что?
— Что не спросила. Не знала.
— Ты и не должна. — Он улыбнулся. — Мы же не пара, София. Мы просто два человека, которым хорошо вместе. Без обязательств.
Я кивнула. Это правда. Но иногда, глядя на него, я думала: а что, если бы я встретила его раньше? Если бы не та ночь в Монако? Если бы я могла просто быть с ним, без этого груза?
— Поехали ко мне, — сказал он вдруг. — Лука у няни?
— У Мерседес.
— Тогда поехали. Выпьем. Послушаем музыку. Перезагрузимся.
Это слово. Моё любимое.
Я поехала.
Ночью, когда мы лежали в его огромной кровати, разгорячённые и опустошённые, я смотрела в потолок и думала, как же мне повезло, что он есть.
Не любовь. Нет. Что-то другое. Гавань. Место, куда можно приплыть после шторма, обсохнуть, отдышаться и снова выйти в море.
— О чём думаешь? — спросил он, проводя пальцем по моей руке.
— О том, что ты слишком хороший для меня.
— Глупости. Ты просто не привыкла к хорошему.
— Наверное.
— София, — он повернулся ко мне, — что бы ни случилось с этим гонщиком, знай: у тебя есть я. Не как мужчина, не как любовник. Как друг. Как тот, кто всегда заберёт Луку, кто всегда ответит на звонок, кто всегда примет тебя любой. Ладно?
Я сглотнула комок в горле.
— Ладно.
— А теперь спи. Завтра у тебя съёмка, а у Луки футбол. И не вздумай встать в пять утра и сбежать, как ты любишь.
— Я не сбегаю.
— Сбегаешь. Но сегодня не надо.
Я закрыла глаза. И впервые за долгое время уснула быстро и без снов.
Утром меня разбудил запах кофе и яичницы. Маркос стоял у плиты в трусах и фартуке и напевал что-то своё.
— Ты умеешь готовить? — удивилась я, садясь на кровати.
— Я много чего умею. Ты просто не даёшь мне проявить себя.
Я засмеялась и потянулась.
Телефон завибрировал. Сообщение от Элы.
«Вернулась в Монако. Завтра ужин с командой Оскара. Леклер приглашён. Буду смотреть и слушать. Держись».
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри снова затягивается узел.
— Плохие новости? — спросил Маркос, ставя передо мной тарелку.
— Пока нет. Но скоро будут.
— Тогда ешь. На голодный желудок плохо думается.
Я послушно взяла вилку.
Маркос сел напротив, налил себе кофе.
— Знаешь, что я думаю? — сказал он. — Что бы ты ни узнала, это не изменит главного. Ты — мать Луки. Ты вырастила его. Ты дала ему всё. Это твоя заслуга. А тот парень... он просто донор. Пока не докажет обратное.
Я посмотрела на него с благодарностью.
— Ты действительно слишком хороший.
— Я просто честный. — Он улыбнулся. — Ешь давай.
После завтрака я уехала домой, переоделась и поехала за Лукой. Мерседес ждала нас с пирожками.
— Мама! — Лука бросился ко мне. — А где ты была? А мы с дядей Маркосом в футбол играли? А он сказал, что научит меня на барабанах стучать! А можно?
— Можно, — ответила я, гладя его по голове. — Всё можно.
Он радостно запрыгал.
Я смотрела на него и думала: что бы ни случилось, этот маленький человек — моё всё. И я никому не дам его в обиду.
Даже его собственному отцу.
Вечером, уложив Луку, я написала Эле:
«Держи меня в курсе. И будь осторожна».
Она ответила почти сразу:
«Не переживай. Я прикрою тебя. Но Софи... если он спросит? Если заметит сходство на фото?»
Я долго думала, что ответить. Потом написала:
«Скажи правду. Но только если спросит прямо».
Эла поставила сердечко.
Я убрала телефон и подошла к окну. Ночной Мадрид мерцал огнями. Где-то там, в Монако, сейчас ужинали гонщики. И один из них даже не подозревал, что через несколько дней может узнать, что у него есть сын.
— Прости, — прошептала я в пустоту. — Прости, что не сказала раньше. Прости, что впутываю тебя сейчас. Но я не знаю, как иначе.
Ответа не было. Только ветер стучал в стекло.
Я закрыла шторы и пошла спать.
Завтра будет новый день. А с ним — новая правда.
Все корабли единожды терпят бедствия и остаются вечностью в тихой просини. Ты для меня причина. И даже следствие. Я для тебя - последнее лето в осени.
Что-то случится, выйдет, настигнет, сбудется и аккуратно спрячется в неизбежности. Знаешь, увидев, как две души целуются - можно, клянусь, взорваться от этой нежности.
И математик это за век не вычислит, и не поймет алхимик, отправит к лешему: я, как дурак, смотрю на тебя раз в тысячный. И каждый раз влюбляюсь сильнее прежнего.
Всё в октябрях спокойное и бумажное, губы роняют робкое 'обогрей меня'.
Ты для меня причина - чертовски важная - взять и влюбиться в осень до одурения.