7 часть
Утро встретило меня серым небом и противным моросящим дождём. Мадрид в такую погоду напоминал депрессивную чёрно-белую фотографию — всё серое, мокрое, безликое.
Я сидела на кухне с чашкой кофе и смотрела на телефон. Эла должна была выйти на связь только вечером, но я всё равно каждые пять минут проверяла сообщения.
— Мам, а почему ты грустная? — Лука влез на стул напротив, сонный, взъерошенный, в пижаме с машинками.
— Я не грустная. Я задумчивая.
— Это одно и то же, — авторитетно заявил он и потянулся за печеньем. — Дядя Маркос говорит, что когда человек задумчивый, ему надо дать шоколад. У нас есть шоколад?
— В восемь утра шоколада нет.
— А дядя Маркос даёт.
— Дядя Маркос не твоя мама.
Лука вздохнул с таким видом, будто я его смертельно обидела, и слез со стула.
— А дядя Маркос придёт сегодня?
— Не знаю. У него работа.
— А мы пойдём на футбол?
— Пойдём.
— А на борьбу?
— Пойдём.
— А потом?
— Потом спать.
— Скучно, — резюмировал Лука и уковылял в комнату собирать конструктор.
Я снова уставилась в телефон.
Эла молчала.
День тянулся бесконечно. Съёмка для какого-то второсортного бренда, который я согласилась сделать только из-за денег. Фотограф оказался приставучим, ассистенты тупыми, свет ужасным. Я отбывала номер, думая о своём.
В обед позвонил Маркос.
— Как ты?
— Нормально.
— Врёшь. Я заеду вечером, заберу Луку с футбола. У тебя же съёмка до поздна?
— Откуда ты знаешь?
— Я всё про тебя знаю, София. Расслабься.
Я хотела огрызнуться, но почему-то не смогла. С ним это всегда так. Он разоружает без оружия.
— Ладно. Спасибо.
— На здоровье.
Он отключился, а я поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Чёрт. Каменная леди не должна улыбаться в телефо
— София, вы сегодня прямо светитесь! — прокомментировала визажистка, поправляя мне тоналку. — Влюбились, да?
Я посмотрела на неё таким взглядом, что она больше не открывала рот до конца съёмки.
Вечером, когда я наконец вырвалась, Маркос уже вёз Луку домой. Я застала их на кухне — оба сидели за столом и уплетали пиццу, которую он привёз.
— Мама, смотри, дядя Маркос купил пиццу с ананасами! Ты же не разрешаешь, а он говорит, что иногда можно!
Я перевела взгляд на Маркоса.
— Ананасы на пицце? Серьёзно?
— Это вкусно, — невозмутимо ответил он. — Садись, ешь.
Я села. Взяла кусок. Прожевала.
— Чёрт, а ведь правда вкусно.
Маркос ухмыльнулся. Лука захлопал в ладоши.
— Мама сказала "чёрт"! Мама сказала плохое слово!
— Язык без костей, — огрызнулась я, но без злости.
После ужина Маркос уложил Луку спать. Я слышала, как они о чём-то шепчутся в комнате, как Лука хихикает, как Маркос делает ему "страшный голос". Потом стало тихо.
Он вышел через десять минут.
— Уснул. Просил передать, что ты лучшая мама в мире.
— Он не мог это сказать, он не говорит таких слов.
— Он сказал "мама строгая, но хорошая". Я перефразировал.
Я усмехнулась.
— Кофе будешь? — спросила я.
— Буду.
Мы сидели на кухне, пили кофе и молчали. За окном шумел дождь. В квартире было тепло и тихо.
— Ты сегодня сама не своя, — сказал Маркос. — Что случилось?
— Подруга должна узнать кое-что. Про отца Луки.
— И ты ждёшь?
— Жду.
— Долгое ожидание — худшее, что есть.
— Я знаю.
Он взял мою руку. Просто так. Без намёка, без подтекста.
— Если будет трудно — звони. В любое время.
— Ты это уже говорил.
— Повторю ещё раз.
Я посмотрела на него. Тёмные кудри, собранные в пучок, лёгкая небритость, глаза тёплые, как виски, и эта его спокойная уверенность. Рядом с ним я чувствовала себя... в безопасности. Редкое чувство для меня.
— Маркос, — сказала я вдруг, — а почему ты со мной?
— В каком смысле?
— Почему ты терпишь меня? Я холодная, колючая, никогда не говорю хороших слов, не умею благодарить, бегаю по утрам. Почему ты до сих пор здесь?
Он допил кофе, поставил чашку и посмотрел на меня серьёзно.
— Потому что под этой колючестью — самый живой человек, которого я встречал. Ты не притворяешься, не играешь, не строишь из себя кого-то. Ты просто есть. И это безумно ценно в мире, где все носят маски.
Я отвернулась. В горле запершило.
— Не надо, — прошептала я.
— Чего не надо?
— Не надо быть таким... хорошим. Я не умею на это отвечать.
— А я и не прошу ответа. Я просто есть. Как ты.
Мы сидели молча ещё долго. Потом он ушёл, чмокнув меня в макушку на прощание. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
Что он со мной делает?
В два часа ночи пришло сообщение от Элы.
«Софи, ты спишь?»
Я схватила телефон.
«Нет. Говори».
Она набрала видео. Я приняла.
Эла была в каком-то баре — яркий свет, громкая музыка, бокалы на столе. Сама она выглядела взволнованной.
— Софи, я не одна, говорю быстро, — зашептала она в камеру. — Ужин был... странный. Он пришёл.
— Кто?
— Леклер. Сядь, если стоишь.
Я села. Сердце колотилось где-то в горле.
— Он спрашивал про тебя? — выдохнула я.
— Нет. Но... — она замялась. — Там была одна ситуация. Мы сидели, болтали, и кто-то из ребят вспомнил старые истории. Про ночи после гонок, про девушек, про всякое. И кто-то спросил Шарля, была ли у него когда-нибудь девушка, которую он не мог забыть.
У меня пересохло во рту.
— И что он ответил?
— Он сказал, — Эла понизила голос, — что была одна. Одна ночь в Монако, три года назад. Блондинка. Высокая. Сказал, что не знает её имени, не знает, кто она, но до сих пор помнит её глаза. И что иногда думает, а что было бы, если бы он тогда спросил номер.
Я замерла. Воздух закончился в лёгких.
— Софи? Ты там?
— Я здесь, — прохрипела я.
— Это ты была? Скажи, это ты?
Я молчала. Потом кивнула.
Эла прикрыла рот рукой.
— Боже мой, Софи... Он помнит. Он правда помнит.
В баре заиграла музыка громче, кто-то позвал Элу.
— Мне пора, — зашептала она. — Я напишу завтра. Держись. И Софи... может, ему стоит узнать?
— Не знаю, — ответила я честно. — Спокойной ночи.
Я сбросила звонок и отложила телефон.
В комнате было темно. Только свет фонарей пробивался сквозь щель в шторах.
Я сидела на кровати и смотрела в одну точку.
Он помнит.
Чёрт возьми, он помнит.
Три года. Три года он носил в голове ту ночь. Ту незнакомку. Меня.
А я всё это время думала, что для него это был просто секс. Очередная девица в бесконечной череде.
Но он помнит.
Я не знала, плакать мне или смеяться. Внутри всё перемешалось — страх, надежда, боль, радость, отчаяние.
Я встала, подошла к окну. Дождь кончился, небо очистилось, и где-то высоко мерцали звёзды.
— Что же мне делать? — прошептала я.
Звёзды молчали.
Утром я отвела Луку в сад, потом поехала на съёмку. День прошёл как в тумане. Я делала свою работу на автомате, думая о другом.
В обед позвонила Эла.
— Могу говорить нормально.
— Говори.
— В общем, я вчера не всё рассказала. Там было продолжение.
— Какое?
— После того как он сказал про ту ночь, Оскар спросил: "А ты бы хотел её найти?" И знаешь, что он ответил?
— Что?
— Он сказал: "Я искал. Первые полгода после той ночи я пытался найти её по всему Монако. Спрашивал в клубах, в отелях, даже нанимал кого-то. Но она исчезла. Как будто её никогда не было".
Я зажмурилась.
— А потом?
— А потом он сказал: "Наверное, так было нужно. Значит, не судьба". И сменил тему.
Я молчала.
— Софи, ты понимаешь? Он искал тебя. Он хотел тебя найти. А ты...
— А я сбежала, — закончила я. — В другую страну. С его ребёнком.
— Да.
— Эла, я не знала. Я думала...
— Я понимаю, что ты думала. Но теперь ты знаешь. И тебе решать, что делать дальше.
Я смотрела в стену. В голове было пусто.
— Дай мне время, — сказала я. — Мне нужно подумать.
— Дам. Но не тяни слишком долго. Этот мир маленький. Если он захочет копать, он докопается. Особенно если увидит фото Луки.
— Я поняла. Спасибо тебе.
— Держись.
Она отключилась.
Я сидела в гримёрке, сжимая телефон, и смотрела на своё отражение в зеркале. Глаза красные, под глазами круги. Каменная леди дала трещину.
Вечером я заехала к Маркосу.
Он открыл дверь, посмотрел на меня и без слов пропустил внутрь.
Мы сидели на его диване, я пила вино, он — пиво. Я рассказала ему всё. Про ту ночь, про беременность, про побег, про Элу, про то, что Шарль искал меня.
Маркос слушал молча. Не перебивал, не задавал вопросов.
Когда я закончила, он сказал:
— И что ты чувствуешь?
— Страх.
— Ещё?
— Облегчение. Что он не козёл. Что он не забыл. Но страх сильнее.
— Чего ты боишься?
Я долго молчала. Потом ответила:
— Что он отнимет Луку. Что я окажусь плохой в его глазах. Что Лука полюбит его больше, чем меня. Что я не справлюсь с этим всем.
Маркос кивнул.
— Всё это имеет право на существование. Но знаешь, что я думаю?
— Что?
— Лука любит тебя. Не за то, что ты идеальная мать, а за то, что ты его мать. Ты единственная, кто был рядом все эти три года. Никакой биологический отец этого не перечеркнёт.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю детей. Я знаю Луку. — Он посмотрел на меня. — И я знаю тебя.
Я отвернулась.
— Почему ты всегда говоришь правильные вещи?
— Потому что я старше и мудрее, — усмехнулся он. — А ещё потому, что я не вовлечён эмоционально. Я вижу ситуацию со стороны.
— А если бы был вовлечён?
Он помолчал.
— Тогда бы я сказал, что ты самая сильная женщина, которую я знаю. И что ты справишься с чем угодно. Даже с правдой.
Я посмотрела на него. В его глазах было тепло. Никакой ревности, никакого собственничества. Просто... поддержка.
— Маркос...
— Не надо, — перебил он. — Не говори ничего. Просто знай, что я рядом. Что бы ты ни решила.
Я кивнула. И впервые за долгое время позволила себе прислониться головой к его плечу.
Мы сидели так долго. Потом он включил музыку — что-то новое, своё. Глубокий бит, женский вокал, космические синтезаторы.
— Это для неё? Для той девочки, которую продюсируешь?
— Для неё. Но, кажется, я переписываю. Этот трек теперь про тебя.
Я подняла голову.
— Про меня?
— Про женщину, которая боится любить, но любит сильнее всех.
Я не нашлась, что ответить.
Ночью я не ушла. Осталась. Просто спать. Рядом с ним. Впервые за долгое время я уснула без кошмаров.
Утром меня разбудил звонок телефона. Мерседес.
— Сеньора, у нас проблема. Лука температурит. Я вызвала врача, но он просит вас.
Я вскочила, как ошпаренная.
— Еду.
Маркос уже стоял в дверях с ключами.
— Я отвезу.
Через двадцать минут мы были у меня. Лука лежал в кровати красный, с блестящими глазами, но при виде меня улыбнулся.
— Мама приехала.
— Глупый, — сказала я, садясь рядом и трогая его лоб. — Жар. Почему не слушал Мерседес?
— Я слушал. А она сказала, что надо звонить. А я хотел, чтобы ты приехала.
— Я приехала.
— А дядя Маркос тоже приехал?
— Тоже.
Лука посмотрел на Маркоса, стоящего в дверях.
— Дядя Маркос, а ты останешься?
— Останусь, малыш.
— Хорошо, — Лука удовлетворённо вздохнул и закрыл глаза. — Тогда все здесь.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое.
— Я схожу в аптеку, — тихо сказал Маркос. — Посиди с ним.
Я кивнула.
Когда он ушёл, Лука открыл глаза.
— Мам, — прошептал он, — а дядя Маркос будет моим папой?
Я замерла.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что он хороший. И ты с ним не злая.
Я погладила его по голове.
— Лука, у тебя есть папа. Просто он пока не знает о тебе.
— А когда узнает?
— Может быть, скоро.
— И он будет как дядя Маркос?
Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.
— Не знаю, малыш. Но он точно будет тебя любить.
Лука подумал и сказал:
— Тогда пусть приходит. Я не против.
Я поцеловала его в лоб.
— Спи.
Он закрыл глаза и через минуту засопел.
Я сидела рядом и смотрела в окно. За стеклом шёл дождь, но внутри было тепло.
Кажется, моя каменная стена начала таять.
И я не знала, хорошо это или плохо.
Я знаю, тебе когда-нибудь повезёт: безумцам, как ты, и небо идёт навстречу. Вас любит шальное утро и томный вечер, вас греет в апреле солнце и держит лёд.
Такие, как ты, меняют судьбу светил, коснувшись их на излёте ребром ладони - мир, может быть, даже ещё ничего не понял, но весь расцветает, стоит тебе пройти.
Летят тебе вслед улыбки и похвала, добро и любовь — и нет ничего другого, ведь ты лучше всех живых и всего живого (а я и не знаю, чего я вообще ждала).