Виновата любовь

Из воспоминаний Лиама Хэтмича:

" Сказать, что я ее знал, было бы преувеличением. Думаю, кроме родителей и кота, никто ее не знал по-настоящему. Когда я увидел ее впервые, она не произвела на меня особого впечатления, даже несмотря на довольно необычные сопутствующие обстоятельства. Я знавал людей, утверждавших, будто сразу, с первой же встречи они ощущали дыхание холода, исходящее от этой девочки. Мне она показалась совершенно обыкновенной, хотя я и знал, что обыкновенной-то она как раз и не была - поэтому я настойчиво пытался усмотреть, обнаружить, почувствовать в ней необычность. Но ничего не заметил и ничего не почувствовал. Ничего, что могло стать сигналом, предчувствием либо предвестником позднейших трагических событий. Причиной которых была она. И тех, которые вызвала сама".

Оказывается, жизнь без того единственного человека, существует. Трудно забыть кого-то, с кем ты навсегда вообразил. Когда ты любил кого-то безоговорочно и потерял эту любовь, ты оставляешь неизлечимую рану, грустное и разбитое сердце, постоянную пустоту, но со временем всё меняется. 

Моя жизнь разрушается. Я не знаю, хорошо это или нет, но это очень больно. Я говорю о погоде — погода портится, я проживаю любовь, и она разрушает меня, пытаюсь вздохнуть полной грудью, но воздуха не хватает. Эта боль преследует тебя везде...в школе, на улице, в каком-нибудь баре или кафе, иногда даже дома, но ты привыкаешь к ней и начинаешь с ней жить. 

Через какое-то время один из поставщиков Ребекки рассказал мне, с кем продолжительное время она встречалась. У меня не было плана следить за её жизнью, но жгучая и неудовлетворенная рана в груди кричала о том, чтобы отомстить. 

После той драки мне хотелось ещё, пожертвовав своими кулаками я бил сильнее, пока костяшки полностью не покроет кровь, а испуганный крик Бекки не оглушит все пространство. И ещё. И ещё. И я дрался. Наверное, мне стоило бы вспомнить, когда я впервые начал думать, что причинение вреда другим — это что-то святое, невероятное, но в то же время невыносимое и отвратительное. 

Разбивать чужие мечты и втаптывать чувства в грязь, смешивая человека с дерьмом, причинять ему столько боли, чтобы он думал, что единственный выход — бежать и не оглядываться. Это ведь так весело, правда? Наблюдать, как человек буквально рассыпается на глазах, под твоим давлением из нормального превращаясь во что-то жалкое и блеклое, не способное чувствовать и адекватно воспринимать увиденное. 

Я бы назвал это искусством, поскольку в каком-то смысле боль способна полностью изменить человека. Возможно, я слишком зазнался, чтобы размышлять на подобные темы, но ничего не поделаешь, когда всё вокруг тебя пропитано чужой болью и слабостью, от которой тебя буквально тошнит. Люди сами делают из себя ничтожеств, когда идут на поводу у собственных эмоций и позволяют боли полностью поглотить их.

Ввязавшись в драки, я полностью забыл о таких чувствах, как романтика или нежность. Дальше — хуже. Я записался в клуб, где мне платили за каждый успешный бой. Помню, один раз мне приходилось драться почти с закрытым глазом, ибо один глаз, кажется, левый, напрочь отёк и перестал различать цвета.

Мне нравилось, когда соперники молили меня о пощаде. А девчонки готовы были отдать всё, чтобы я обратил на них внимание. Однажды это произошло: одним субботним вечером я, одержав победу в бое, повернулся к зрителям и поклонился им. Зал залился овациями. И тогда я разглядел её.

Ребекка стояла около стены и махала мне рукой, немного боязно. Она смотрела на меня, иногда слабо улыбаясь. Я спустился к ней, на что послышались возмущенные дамские реплики.

— Привет, Лиам, — слабо и неуверенно улыбнулась она, разглядывая моё лицо, которое было в шрамах и царапинах.

— Какими судьбами? Не помню, чтобы здесь водились барыги. 

Она хотела что-то сказать несколько дрожащим голосом, но спустя пару колебании протянула мне небольшой, скорее миниатюрный, букет ромашек из-за пазухи. Опустив глаза на потрепанный букет, мне вспоминались те дни, которые мы проводили вместе, в которых я носил ромашки к её дому.

Вынув из букета одну ромашку и немного запачкав её в своей крови, я протянул её обратно Ребекке, на что девушка неопределённо хмыкнула, принимая её. Бешеная толпа ревела, почти заглушая мне её голос. 

— Прости меня. 

Ребекка глубоко втянула воздух, словно переваривая мысли, и неуверенно подняла голову, разглядывая мои глаза. Осторожно взяв её за плечи, будто хотел оттолкнуть, я неожиданно для себя резко и крепко прижал девушку к своей груди, сдавливая её тело немного грубее обычного.

— Еда - отдельно, мухи - отдельно, — сказал я, приподнимая окровавленной рукой подбородок Ребекки. 

Её руки обвили меня за шею, сбитое и горячее дыхание ласкало меня, из когда-то любимых глаз брызнули слезы. Но я знал, что слезы — причина манипуляции, особенно слезы наркоманки. Девушка потянулась к моим губам в немом экстазе, но я вовремя оттиснул её, увернувшись.

Нет ничего невозможного, тем более если это касается тебя самого. Ты в состоянии побороть свою эмоциональность, если она тебе не нравится, ты можешь начать плевать на чужие проблемы и хладнокровно относиться ко всему. Первое время твои чувства будут проситься обратно, так как ты привык к ним, но со временем ты полностью изменишься, если будешь действительно стараться. Если тебе нравится жестокий и непреклонный характер, то ты вполне можешь развить его в себе.

На следующий бой я пришёл уже с более здоровым глазом. Противник несколько раз врубил мне по лицу, но в итоге остался лежать на ринге. Я стянул ремень с джинс, чтобы ещё раз пройтись по телу соперника. Зал шумел и кричал моё имя. Противник, смотря снизу вверх на меня, что-то мямлил о пощаде, буквально-таки чуть не плача.

В последнее время я задумывался над тем, почему же люди терпят боль и позволяют другим издеваться над собой. Вот ты стоишь над ним с новым ремнем в руке, всё его лицо избито в кровь, он рыдает, но не позволяет себе даже задуматься над тем, чтобы убежать. 

Мне слишком противна человеческая слабость и неумение дать отпор, так что я продолжаю избивать его, пока он не падает головой в собственную кровь. Его глаза наполнены болью и безысходностью, но среди них я не нахожу страха. Он понимает, что я могу с легкостью забить его этим чертовым ремнем практически до полусмерти, но в то же время он отказывается признаваться в этом самому себе. Он будто до последнего момента ищет во мне что-то хорошее, и надеется, что я не такой, каким себя показываю.

Я вижу мир, построенный на лицемерии, жалости, боли и похоти, но в большинстве случаев люди отказываются верить в это, однако я каким-то неведомым самому себе способом умудряюсь находить в толпе тех, кто с радостью упадет мне в ноги и будет молить схватить тот же новый ремень, чтобы почувствовать себя принадлежащими мне. Иногда мне кажется, что это дико: сознательно идти на встречу с болью, насилием и жестокостью.

Когда я протягивал руку сопернику, то уже знал, что он ничем не отличается от тумбочки возле моей кровати. Его взгляд был блеклый и потухший, он будто рассыпался изнутри. Конечно же, я хотел добить его окончательно. Думаю, он и сам хотел этого.

Солнце трусливо спряталось за тучами, как за плесенью, оставив меня одного на улице после очередного боя вместе с подвешенным на гвоздь больным рассудком.