Признание
Месяц спустя.
Они научились существовать в этом странном пространстве между «просто коллеги» и «что-то большее».
Утренние визиты Эммы в гримерку стали ритуалом, который все воспринимали как данность. Милли перестала комментировать, только улыбалась в усы (которых у нее не было) и подмигивала Сэди за спиной Эммы. Финн однажды спросил: «Вы теперь неразлучны?», но получил от Милли такой взгляд, что больше не спрашивал.
Сэди просыпалась теперь не от будильника, а от мыслей о том, увидит ли она Эмму сегодня. И видела. Всегда.
— Ты сегодня какая-то сонная, — заметила Эмма, заходя в гримерку и протягивая стаканчик с кофе.
— Я не спала почти.
— Почему?
— Думала.
— О чем?
Сэди взяла кофе, сделала глоток и посмотрела на Эмму поверх стаканчика.
— О тебе. О нас. О том, что мы делаем.
Эмма села на подлокотник кресла — ее привычное место.
— И к каким выводам пришла?
— Ни к каким. Я только запуталась больше.
— Запутываться — это нормально. Это значит, что ты растешь.
— Ты говоришь как моя мама.
— Твоя мама мудрая женщина?
— Очень.
— Тогда я польщена.
Они улыбнулись друг другу. В этом было что-то такое уютное, такое правильное, что Сэди каждый раз ловила себя на мысли: как я жила без этого раньше?
— Слушай, — Эмма вдруг стала серьезной. — У меня к тебе предложение.
— Какое?
— В эти выходные у меня нет съемок. И у тебя, я знаю, тоже. Давай съездим куда-нибудь? Просто вдвоем. Без Милли, без съемочной группы, без всего этого.
Сэди замерла.
— Куда?
— Не знаю. К океану. В горы. Куда захочешь. Просто чтобы побыть вдвоем. Настоящим вдвоем.
Внутри у Сэди все перевернулось. Страх и радость перемешались в равных пропорциях.
— Ты думаешь, это хорошая идея?
— Я думаю, это необходимая идея. Мы тут ходим вокруг друг друга уже месяц. Разговоры, взгляды, держание за руки. А я хочу большего.
— Чего именно?
— Я хочу узнать тебя. Не актрису Сэди, не звезду, не Макс. А просто девочку с рыжими волосами и глазами, в которых иногда так много тоски.
Сэди смотрела на нее и понимала, что не может отказать. Потому что это было именно то, чего она хотела сама. Боялась признаться, но хотела.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Давай съездим.
— Правда?
— Правда. Но только при одном условии.
— Каком?
— Мы не будем ничего планировать. Просто сядем в машину и поедем. Туда, куда поведут дороги.
Эмма улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Сэди подкашивались колени.
— Договорились.
В субботу утром Сэди вышла из дома с маленькой сумкой через плечо. Эмма ждала в машине — стареньком джипе, который она купила специально для таких поездок.
— Ты готова? — спросила она, когда Сэди села рядом.
— Нет. Но поехали.
— Лучший ответ.
Они выехали из города, когда солнце только начинало подниматься. Лос-Анджелес остался позади, уступив место холмам, полям, маленьким городкам, где жизнь текла медленнее.
Сначала они молчали. Просто смотрели в окно и слушали музыку — Эмма включила какой-то техасский блюз, тягучий, как патока.
— Ты любишь блюз? — спросила Сэди.
— Это папа приучил. Он говорит, что в блюзе вся правда жизни. И вся боль, и вся радость.
— Мой папа любил кантри. Мы слушали ее по вечерам на крыльце.
— На крыльце?
— Да. У нас было старое крыльцо, деревянное, скрипучее. Мы сидели там всей семьей, когда становилось не так жарко.
— Расскажи, — попросила Эмма. — Про свою семью. Про детство. Я хочу знать все.
И Сэди рассказала.
Про шумный дом, где никогда не было тихо. Про очередь в ванную по утрам. Про то, как она пряталась в шкафу, чтобы почитать книгу в одиночестве. Про разговоры с мамой. Про папины руки — мозолистые, усталые, но такие надежные.
— Он много работал, — говорила Сэди, глядя в окно. — Очень много. А я смотрела на него и думала: когда вырасту, сделаю так, чтобы он мог отдохнуть.
— Ты сделала.
— Да. Но он все равно работает. Говорит, что без дела с ума сойдет.
Эмма улыбнулась и на секунду положила руку на ладонь Сэди. Просто так. Тепло и быстро.
Они остановились в маленьком городке у океана. Сняли комнату в мотеле с видом на воду — две отдельные кровати, потому что обе пока боялись даже думать об одной.
— Ты как? — спросила Эмма, когда они зашли.
— Нормально. Немно странно.
— Почему?
— Потому что я никогда так не делала. Не уезжала вот так, спонтанно, с кем-то... с кем-то, кто мне важен.
— Я тоже никогда. Но мне нравится.
— Мне тоже.
Они оставили вещи и пошли гулять по пляжу. Океан шумел, чайки кричали, ветер трепал волосы — рыжие и черные, переплетая их в воздухе.
— Знаешь, о чем я думаю? — спросила Эмма.
— О чем?
— О том, что если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду вот так стоять на пляже с девушкой и чувствовать, что это самое правильное в моей жизни, я бы рассмеялась.
— А сейчас?
— А сейчас я понимаю, что жизнь всегда удивляет. И это прекрасно.
Они сели на песок. Сэди обхватила колени руками и смотрела на горизонт.
— У меня никогда не было таких отношений, — сказала она тихо. — Я даже не знаю, как это называется.
— А обязательно называть?
— Наверное, нет. Но мне страшно.
— Чего?
— Что я слишком сильно привяжусь. А потом ты уйдешь.
Эмма повернулась к ней и взяла за руку.
— Сэди, посмотри на меня.
Она посмотрела.
— Я не уйду. Я не знаю, как это называется, и мне тоже страшно. Но я точно знаю, что не уйду. Потому что таких, как ты, не бросают. Таких, как ты, ищут всю жизнь.
Сэди смотрела в зеленые глаза и видела в них что-то такое, от чего хотелось плакать и смеяться одновременно.
— Можно я тебя поцелую? — спросила она шепотом.
Эмма замерла.
— Ты уверена?
— Нет. Но я хочу. Очень.
— Тогда целуй.
И Сэди поцеловала.
Это был первый настоящий поцелуй. Не в щеку, не легкое касание. А долгий, осторожный, пробующий. Губы Эммы пахли соленым ветром и сладостью. Ее рука легла на затылок Сэди, притягивая ближе.
Когда они оторвались друг от друга, обе дышали часто.
— Вау, — сказала Эмма.
— Вау, — эхом отозвалась Сэди.
— Это было... я даже не знаю слово.
— Хорошо?
— Гораздо больше, чем хорошо.
Они сидели на песке, держась за руки, и смотрели, как солнце садится в океан. Молчали. Но молчание было наполненным.
— Сэди?
— Ммм?
— Я, кажется, влюбляюсь в тебя.
Сэди повернулась и посмотрела на нее долгим взглядом.
— Я тоже. Кажется, я уже влюбилась. Давно. С того самого дня в коридоре.
— Почему не сказала?
— Боялась. Все еще боюсь. Но меньше.
— Это хорошо.
— Да. Это очень хорошо.
Они вернулись в мотель, когда уже стемнело. Сидели на крыльце своего номера, пили дешевое вино из бумажных стаканчиков и слушали океан.
— Расскажи про свою семью, — попросила Сэди.
— Моя семья — это мама и бабушка. Папа ушел, когда я была маленькой. Я его почти не помню.
— Прости.
— Не надо. У нас было хорошо. Мама работала медсестрой, бабушка сидела со мной. Она ирландка, говорила с акцентом, пекла самый вкусный хлеб в мире.
— Она...жива?
— Нет. Умерла пять лет назад. Рак.
Сэди сжала ее руку.
— Мне жаль.
— Она успела меня многому научить. Например, тому, что любовь — это не слова. Это поступки. Это когда ты встаешь в три часа ночи, потому что кому-то плохо. Это когда делишься последним. Это когда прощаешь.
— Твоя бабушка была мудрой.
— Она говорила: «Зеленые глаза у меня, а мудрость у тебя будет своя, наживешь». Я пока наживаю.
Они рассмеялись.
— А мама? — спросила Сэди. — Она знает?
— Про что?
— Про меня. Про то, кто я. Про то, что я для тебя значу.
Эмма помолчала.
— Я не говорила ей прямо. Но она знает. Матери всегда знают.
— Моя тоже, наверное. Хотя я не говорила.
— И что она думает?
— Не знаю. Но она хочет, чтобы я была счастлива. Это главное.
Они допили вино и долго сидели в темноте. Потом Эмма вдруг сказала:
— Можно я останусь сегодня с тобой? Просто спать. Обещаю, ничего больше.
Сэди почувствовала, как сердце пропустило удар.
— Да, — сказала она. — Оставайся.
Они легли на одну кровать — просто лежали рядом, глядя в потолок.
— Я никогда не спала ни с кем в одной кровати, — призналась Сэди. — Ну, кроме детства, когда мы с сестрой ночевали вместе.
— Я тоже. Это странно?
— Нет. Просто непривычно.
Эмма повернулась на бок и посмотрела на нее.
— Можно я тебя обниму?
— Можно.
Она обняла Сэди со спины, прижалась щекой к рыжим волосам. Сэди чувствовала ее дыхание на своей шее, тепло тела, спокойствие.
— Тепло, — прошептала она.
— Мне тоже.
— Эмма?
— Ммм?
— Я, кажется, перестаю бояться.
— Ну наконец-то.
Они заснули так — в обнимку, под шум океана за окном. И ни одна не видела снов. Потому что реальность была лучше любых снов.
Утром их разбудил телефон Сэди.
Она нащупала его на тумбочке, посмотрела на экран и простонала:
— Милли.
— Ответь, — засмеялась Эмма. — А то она приедет сюда искать.
— Алло?
— СЭДИ! Ты где? Я звонила тебе вчера вечером, ты не отвечала! Я уже думала, что тебя похитили! Или что ты упала в океан! Или что...
— Милли, мы просто уехали отдохнуть.
— Мы? Мы — это кто? Ты и Эмма?
Сэди посмотрела на Эмму. Та улыбалась и делала знаки, мол, говори что хочешь.
— Да. Мы с Эммой.
Пауза. Потом пронзительный визг из трубки:
— Я ТАК И ЗНАЛА! Я СРАЗУ ПОНЯЛА! ВЫ ТАКИЕ МИЛЫЕ! Я ТАК ЗА ВАС РАДА!
— Милли, тише, у нас голова болит.
— С похмелья?
— Мы не пили почти.
— А чем вы тогда занимались?
Сэди покраснела. Эмма засмеялась в подушку.
— Мы разговаривали, Милли. Просто разговаривали.
— Ага, ври больше. Ладно, я звоню просто сказать, что съемки перенесли на понедельник, так что у вас есть еще один день. Пользуйтесь!
— Спасибо, Милли.
— И Сэди?
— Что?
— Я правда рада. Ты заслуживаешь счастья. Вы обе.
Сэди почувствовала, как к горлу подступает комок.
— Спасибо, — сказала она хрипло.
— Отбой!
Милли отключилась.
— Что она сказала? — спросила Эмма.
— Что съемки перенесли. У нас есть еще один день.
— И?
— И что она рада за нас.
Эмма села на кровати. Волосы растрепались, глаза сонные, но такие красивые, что у Сэди перехватило дыхание.
— Значит, у нас есть еще целый день.
— Да.
— Чем займемся?
Сэди посмотрела в окно на океан, потом на Эмму.
— Давай просто будем. Ничего не планировать. Просто быть.
— Лучший план.
Они позавтракали в маленьком кафе у пляжа, где подавали вафлы с ягодами и кофе, от которого пахло корицей. Потом гуляли по берегу, собирали ракушки, болтали ногами в воде. Смеялись. Молчали. Смотрели друг на друга.
К вечеру они вернулись в мотель уставшие, счастливые и чуть-чуть обгоревшие на солнце.
— У меня плечи красные, — пожаловалась Сэди.
— Дай посмотрю.
Эмма провела пальцами по ее плечам — легко, осторожно.
— Точно, обгорела. Надо кремом помазать.
— У меня есть в сумке.
— Давай я помогу.
Сэди сидела на кровати, пока Эмма осторожно втирала крем в ее плечи.
— Ты нежная, — сказала Сэди.
— Только с тобой.
— Правда?
— Правда. Обычно я колючая, как кактус.
— А со мной?
— С тобой хочется быть мягкой. Ты как-то это делаешь.
Сэди повернулась и взяла ее лицо в ладони.
— Ты не кактус. Ты самый красивый цветок, который я когда-либо видела.
— Льстишь.
— Нет. Говорю правду.
Они снова поцеловались. Медленно, долго, изучающе. А потом Эмма отстранилась и спросила:
— Ты готова?
— К чему?
— К тому, чтобы быть моей. По-настоящему.
Сэди смотрела в зеленые глаза и видела в них все — и страх, и надежду, и любовь. Столько любви, что хватило бы осветить весь мир.
— Да, — сказала она. — Я готова.
В ту ночь они стали друг для друга всем.
Не потому что что-то случилось в физическом смысле. А потому что обе наконец разрешили себе чувствовать. Разрешили себе доверять. Разрешили себе быть слабыми и сильными одновременно.
Утром они лежали в обнимку, смотрели, как солнце заливает комнату золотом.
— Сэди?
— Ммм?
— Я тебя люблю.
Слова повисли в воздухе. Простые, страшные, долгожданные.
Сэди приподнялась на локте и посмотрела на Эмму.
— Правда?
— Правда. Я знаю, что рано. Знаю, что страшно. Но это правда.
— Я тоже тебя люблю, — прошептала Сэди. — Я, кажется, полюбила тебя в ту секунду, как ты улыбнулась мне в коридоре.
Они поцеловались, и это было началом чего-то нового. Чего-то, что обе будут строить долго, осторожно, с любовью.
Когда они вернулись в Лос-Анджелес, их ждала Милли с плакатом «Добро пожаловать домой, влюбленные голубки!» и кучей воздушных шаров.
— Вы что, с ума сошли? — простонала Сэди, пряча лицо в ладонях.
— Мы? Нет. А вы? Да! И это прекрасно! — Милли обняла их обеих сразу. — Я так счастлива! У меня теперь две подруги, которые любят друг друга! Это как сериал, только в жизни!
— Милли, ты невыносима, — засмеялась Эмма.
— Я знаю. Но вы меня любите.
— Любим, — сказала Сэди. — Потому что ты — это ты.
Вечером они сидели в квартире Сэди — она, Эмма и Милли, которая категорически отказалась уходить, пока не узнает все детали.
— Так вы целовались? Много? А когда поняли, что любите? А страшно было? А что дальше?
— Милли, — остановила ее Сэди. — Мы только начали. Мы сами ничего не знаем.
— Но это же прекрасно! Начинать что-то новое — это самое интересное!
Она была права.
Эмма смотрела на Сэди, которая смеялась над очередной шуткой Милли, и думала о том, как ей повезло. Найти человека, с которым можно быть собой. Найти человека, который понимает без слов. Найти дом в другом человеке.
— О чем думаешь? — спросила Сэди, когда Милли наконец ушла.
— О том, что я счастлива.
— Просто так?
— Просто потому что ты есть.
Сэди подошла и обняла ее.
— Я тоже счастлива.
Они стояли в прихожей, обнявшись, и за окном зажигались огни Лос-Анджелеса. Города, который стал им домом. Города, где они нашли друг друга.
— Эмма?
— Ммм?
— Я хочу, чтобы ты знала. Ты — лучшее, что случилось со мной в этой жизни.
— Даже лучше, чем «Оскар»?
— Гораздо лучше. «Оскар» не обнимет меня ночью.
Эмма рассмеялась и поцеловала ее в макушку.
— Я тоже тебя люблю, милая.
Они простояли так долго. А потом пошли пить чай и говорить о всякой ерунде. О съемках, о погоде, о том, что завтра нужно купить хлеб.
Обычный вечер. Обычные разговоры.
Но для них это было чудом.
Потому что обычные вечера и разговоры с тем, кого любишь, — это и есть счастье.