Лабиринт снов

Съемки сцены в больничной палате выматывают до звонка. Эмма играет медсестру — всего несколько реплик, но режиссер гоняет дубль за дублем, потому что свет ложится не так, тени падают не туда, а в кадр залетает микрофон. Она держится. Не показывает, что ноги гудят от десяти часов на каблуках, а в горле пересохло так, что язык прилипает к небу.

Держит все в себе. Как привыкла.

Когда наконец звучит «Снято!», она выдыхает и медленно, стараясь не хромать, идет в сторону гримерок. Коридоры студии уже почти пусты — только рабочие сворачивают кабели да уборщица гонит по полу швабру.

Дверь в ее гримерку приоткрыта.

Внутри горит свет.

Эмма толкает дверь и замирает.

Та самая рыжая актриса сидит в кресле перед зеркалом. Она в халате, босая, и смотрит в телефон. Услышав шаги, поднимает глаза.

— О, привет. Я думала, ты уже уехала.

— Нет, только освободилась, — Эмма закрывает за собой дверь и прислоняется к косяку. Усталость накатывает волной, но внутри почему-то тепло. — Режиссер мучил меня до последнего. Я, кажется, разучилась ходить на каблуках.

— Садись, — Сэди кивает на соседнее кресло. — У меня есть вода. И вино, если хочешь.

— Вода, наверное, сначала. Вино потом.

Эмма садится и тянется за бутылкой. Пьет жадно, запрокинув голову, и в какой-то момент ловит на себе взгляд.

Рыжая смотрит на нее с улыбкой. Не навязчиво, а как-то изучающе, мягко.

— Что? — Эмма ставит бутылку.

— Ничего. Просто... ты так классно играла сегодня. Я забегала посмотреть пару дублей.

Эмма чувствует, как щеки начинают гореть. Спасибо техасскому солнцу, приучившему краснеть мгновенно.

— Правда? Я думала, я ужасна. Режиссер так много гонял...

— Это режиссер. Он всегда гоняет. Но ты — ты была настоящей. Там, в кадре, даже когда камера не на тебе, ты продолжала жить. Это редкость.

Черноволосая девушка опускает глаза, пряча улыбку.

— Ты преувеличиваешь.

— Ни капли. У тебя лицо... оно говорит само, даже когда ты молчишь. Это дар. Или проклятие, смотря как посмотреть.

Сэди откидывается в кресле и теперь уже открыто рассматривает Эмму, будто видит впервые — хотя они знакомы всего день.

— И еще. У тебя потрясающие глаза. Ты знаешь?

— Знаю, — Эмма усмехается. — Мама говорит, бабушкины. А бабушка говорила, что в них можно утонуть. Но она ирландка, им положено.

— Она права. Я смотрю и тону.

Повисает пауза. Такая, знаете, когда воздух становится гуще и хочется сделать глоток, а дышать уже нечем.

— А у тебя, — Эмма вдруг поднимает взгляд и смотрит прямо, — у тебя волосы. Я когда увидела тебя впервые, подумала: таких рыжих не бывает. Это же не парик, да? Это твои.

— Мои. С детства.

— Они как огонь. Им можно греться.

Рыжая смеется — тихо, чуть смущенно.

— Меня в школе дразнили «фонарь».

— Дураки. Фонари — это те, кто не видят красоты. А я вижу.

Эмма говорит это и сама пугается своей смелости. Но останавливаться уже поздно.

— Знаешь, я когда тебя увидела сегодня утром... У меня сердце остановилось. Я подумала: боже, какая она. А потом ты заговорила, и я поняла: она еще и своя.

— Своя? — девушка приподнимает бровь.

— Ну... такая же. Из тех, кто сам все тащит. Из тех, кто не просит помощи. Я вижу это. Я таких за версту чую.

В гримерке тихо. Только гудит старый кондиционер где-то под потолком.

Сэди молчит долгую секунду, а потом встает. Подходит к Эмме и садится на подлокотник ее кресла — близко, так что черные и рыжие волосы почти соприкасаются.

— Ты даже не представляешь, как я рада, что ты сегодня заблудилась, — говорит она тихо.

— Представляю, — Эмма улыбается своей обворожительной улыбкой. — Потому что я тоже.

Они сидят так несколько минут. Говорят ни о чем — о съемках, о Техасе, о том, как пахнет дома после дождя. О том, что в Нью-Йорке небо совсем другое, а по амарилльским дорогам можно ехать и ехать и не встретить ни души.

А потом рыжая вдруг проводит рукой по черным волосам Эммы — легко, будто проверяя, настоящие ли.

— Мягкие, — шепчет она.

— А ты думала, жесткие?

— Я думала, ты вся из стали.

— Сталь только снаружи, — Эмма ловит ее руку и на секунду задерживает в своей. — Внутри я обычная девчонка, которая боится, что не справится.

— Ты справишься. Ты уже справляешься.

Их взгляды встречаются в зеркале. Две девочки из ниоткуда, которые пробили себе дорогу в мир, где снимают кино. Две девочки, которые привыкли держать все в себе.

Но сейчас, в этой маленькой гримерке, держать не хочется.

— Давай поужинаем сегодня вместе? — предлагает рыжая. — Я знаю одно место, где подают настоящий техасский стейк. Владелец оттуда, готовит как мама.

— Твоя мама готовит стейки?

— Моя мама готовит всё. Но этот парень рядом. И там никто не узнает. Обычный динер у шоссе.

Эмма смотрит на нее и видит не мировую звезду, не ту, чье лицо на обложках. Она видит девочку с крыльца, которая ждала, когда ее заметят.

— С удовольствием, — говорит Эмма.

Они одеваются в тишине, которая больше не давит. Она стала уютной, как старый плед. У выхода Сэди останавливается, поворачивается к Эмме и серьезно смотрит в зеленые глаза.

— Спасибо, что сказала всё это.

— За что?

— Что заметила. Меня редко замечают просто так. Обычно видят имя, статус, награды. А ты увидела... меня.

Эмма протягивает руку и поправляет рыжую прядь, упавшую на лицо.

— Тебя сложно не заметить. Даже если очень стараться.

Они выходят в ночной Лос-Анджелес, где воздух пахнет бензином и жасмином, и садятся в старый пикап рыжей актрисы — единственную машину, которую она не смогла поменять на что-то дорогое. Потому что в таких же ездил папа.

— Поехали, звезда, — говорит Эмма.

— Поехали, соседка.

И пикап трогается, увозя их в ночь, где за стейками и разговорами они забудут, что завтра снова придется быть сильными.

Потому что сегодня можно просто быть собой.

Вдвоем.