Осколки и отражения
Ковчег. Тот же день.
Тишина в зале контроля была иной — не мирной, а густой, спёртой, как воздух в склепе. Её нарушал лишь монотонный, навязчивый гул систем жизнеобеспечения, звучавший похоронным маршем для тех, чьи имена теперь навеки оставались на экранах. Маркус Кейн стоял неподвижно, его фигура, обычно такая прямая и незыблемая, казалась изваянием, начинающим давать трещину под невыносимой тяжестью. Взгляд его, лишённый привычной стальной целеустремлённости, блуждал по мониторам, выхватывая из чёрного моря погасших сигналов единицы живых, трепетных огоньков. Каждый — история. Каждый — приговор, который он, отчасти, подписал.
И среди них — один, на который его глаза возвращались снова и снова, против его воли, как на старую, незаживающую рану. Мара Романова. Имя выжигалось на сетчатке. Дочь той самой женщины. Анны. Анны Романовой, рожденной на Агро-станции, чья семья, как крохотный островок ушедшего мира, цеплялась за свои корни, давая детям диковинные для Ковчега имена и фамилию. Огненно-рыжие волосы, будто пойманное и закованное в плоть пламя запретного солнца. И глаза... Боже, эти глаза. Зелёные, как глубины забытых океанов, слишком умные, слишком глубокие для молодой девушки, и волевые, как скала. Маркус помнил её именно такой — яркой, шумной, живой. Анной, которая смеялась так громко, что, казалось, нарушала чопорную тишину коридоров власти, которая пахла не озоном и металлом, а землёй и чем-то цветущим, принося с Агро-станции запрещённые, диковинные ароматы.
Он любил её. Любил с той безумной, всепоглощающей силой, на какую только способна юность, когда мир кажется гибким, а правила — условностями. Любил и тогда, когда с холодным расчётом разжал её пальцы со своей руки и сделал шаг назад — к блестящей карьере, к выгодному браку с дочерью советника, к будущему, выстроенному из титана и амбиций. Любил и все эти долгие годы, украдкой наблюдая за её фигурой в толпе, чувствуя, как в окаменевшем, будто бы высеченном из льда сердце шевелится что-то тёплое и живое, последний оплот настоящего, а не должностного, человеческого чувства. Этот оплот рухнул, когда до него дошли вести о её смерти. И тогда он позволил себе то, в чём никогда не признался бы никому, даже самому себе в светлые минуты: ненависть. Не к системе, не к обстоятельствам — к тому ребёнку, что появился у неё.
Он помнил, как она исчезла с его радаров вскоре после их разрыва. А потом, через время, возникла вновь — уже с маленькой, цепляющейся за её руку девочкой, чья рыжая голова была точной, уменьшенной копией Анны. Злость. Глухая, неоправданная, кипящая, как смола. Ревность. Дикая, первобытная, не имеющая права на жизнь, но от этого не менее всепоглощающая. Она понесла ребёнка от другого. Выносила, родила, вырастила. Где же был этот другой? Предатель? Трус? Погибший герой? Маркус никогда не видел рядом с ней мужского плеча. И эта пустота, это отсутствие соперника, на котором можно было бы сосредоточить гнев, лишь разъедали его изнутри. Он, к тому времени уже советник с холодной головой и сердцем, закованным в броню принципов, всегда чувствовал, как что-то внутри него неистово бунтует и чернеет, стоило его взгляду упасть на эту девочку. Она была живым укором. Напоминанием о его слабости, о выборе, о потерянном счастье, которое он сам же и оттолкнул. Именно поэтому тогда, в зале суда, он лично, с каменным лицом, но с каким-то тёмным, глухим удовлетворением в глубине души, огласил приговор.
«Но это несправедливо», — настойчиво, как капля, точившая камень, шептал в самой глубине его сознания внутренний голос, тот самый, что он годами учился заглушать. Он помнил дело до мельчайших деталей. Этого рыжеволосого сорванца в теле девочки забыли ночью на малолюдной палубе после шумного празднования Дня Объединения. Спустя восемь долгих лет после того, как Анна навсегда закрыла глаза. На девочку напал пьяный техник, его намерения были грязны и очевидны. Она, защищаясь, вонзила ему в шею, чётко в сонную артерию, обычную пластмассовую ручку для письма. «Она защищалась, Маркус», — нашептывала ему совесть. Но законы Ковчега были просты и беспощадны, как стены шлюза. Убийство — есть убийство. Смягчающие обстоятельства могли быть учтены при пересмотре дела в восемнадцать. Но этого уже не случится. Никогда. Он помнил, как она сидела перед ним той ночью, после вердикта. Руки в наручниках, лежащие на холодном столе. Спина — прямая, натянутая, как тетива лука, готовая вот-вот лопнуть. И этот взгляд. Боже, этот взгляд. Не страх, не мольба — потухшая, бездонная пустота в её зелёных, так похожих на материнские, глазах. Она смотрела на него прямо, не отводя глаз, как загнанный волк, который уже знает, что ловушка захлопнулась, и теперь просто наблюдает за охотником, впитывая его образ навеки в свою память. Она не плакала, лишь молча смотрела на него с этим неясным и немым укором.
Он помнил истерику Марии — подруги Анны, всегдашней его недоброжелательницы, ставшей для девочки всем. Как она набросилась на него в коридоре, её обычно насмешливый голос сорвался на пронзительный, полный боли визг. Как рыдала, когда Мару уводили, и как, обернувшись в последний раз, прошипела сквозь слёзы: «Анна никогда бы тебе этого не простила». Но Анны не было. А эта девочка, это живое напоминание о его предательстве и её возможном счастье с другим, оставалась. Кейн что-то сухо, официально бросил тогда Марии о законах и порядке, о долге перед станцией, и ушёл в зал совета, где его ждала работа — всегдашнее убежище от любых личных демонов.
Его, погружённого в этот водоворот ядовитых воспоминаний, отвлёк резкий, отрывистый писк монитора. Монитора Мары. Яркий зелёный огонёк её жизни дрогнул, будто сделал последний, судорожный вдох, и погас. Окончательно. Бесповоротно. На экране осталось лишь чёрное пятно и холодный, безжизненный идентификационный код.
— Ещё одна... — обречённо, почти беззвучно выдохнула Эбби Гриффин, стоявшая рядом. Врач впилась взглядом в оставшиеся живые сигналы, особенно в тот, что принадлежал Кларк, её дочери, с такой силой, словно пыталась физически удержать эти огоньки силой материнской воли. Её лицо было серым от усталости и беспомощности.
— Очередное неопровержимое доказательство, доктор Гриффин, — голос Кейна прозвучал механически, привычная уверенность в нём была пустой, полой оболочкой. Он говорил заученные фразы, убеждая скорее себя, чем её. — Земля убивает их, одного за другим. Мы должны прекратить это безумие. Как можно скорее проголосовать за план снижения потребления кислорода. Каждый день промедления ставит под угрозу всех, кто остался здесь.
— Нет, Маркус, — Эбби резко повернулась к нему, и в её запавших глазах вспыхнул тот самый огонь упрямства, который он так часто видел у её дочери на архивных записях. — Остальные ещё живы. Значит, надежда ещё есть. Мы не можем просто... похоронить их заживо.
Кейн молча, устало покачал головой, не находя сил или желания для очередного идеологического спора. Он развернулся и вышел из зала, оставив Эбби наедине с её надеждами и мерцающими экранами. Коридоры Ковчега, бесконечные, серые, пропахшие озоном и отчаянием тысяч душ, встретили его гулким эхом собственных шагов. Он направлялся в столовую, выслеживая спекулянтку Найджелл — мелкая, но необходимая задача, дававшая иллюзию контроля над хаосом.
Но его путь преградила она. Мария. Она стояла, прислонившись к стене, и было очевидно — ждала. Не случайно. Целенаправленно. Остатки чего-то человеческого, что ещё теплилось в глубине его души, закричали тихим, но настойчивым голосом: «Скажи ей. Она должна знать. Положить конец этим бессмысленным ожиданиям у тюремных дверей». Охранники уже не раз жаловались на её настойчивость.
— Маркус, стой! — её голос, когда-то такой звонкий и полный едких шуток, теперь был сухим, исцарапанным шепотом. Она подошла ближе, и в тусклом свете аварийных ламп он увидел её лицо. Все черты были теми же, но словно стёртыми, выцветшими от времени и горя. — Никого не пускают к тюремному отсеку. Уже несколько дней. Я... я чувствую, что с Марой что-то случилось. Скажи мне. Прошу.
— Мария, я тоже рад тебя видеть, — автоматически, устало бросил он, отстраняясь эмоционально, выстраивая привычный административный барьер. — Ты прекрасно знаешь, я не могу обсуждать дела Совета.
— Прошу, Маркус, — она не отступала, её голос дрогнул. — Ради памяти об Анне. Я верю, что ты любил её. Ради той любви... и ради того мальчишки, молодого тебя, который смотрел на неё таким... таким взглядом. Скажи, что с ней. Я прошу тебя... просто скажи.
Она прошептала последние слова, и в этом шёпоте не было ничего, кроме голой, неприкрытой мольбы. Маркус устало, почти машинально окинул её взглядом. Темноволосую, когда-то пышущую здоровьем и дерзостью женщину. Теперь её голубые, всегда такие мудрые и насмешливые глаза, были глубоко запавшими, а под ними залегла тёмная, нездоровая печать бесконечной усталости и печали. Кожа приобрела землистый, восковой оттенок — кислородное голодание не щадило никого. От той девушки, что язвила его за плохие шутки и злорадствовала, когда Анна дразнила его, не осталось и следа. Смерть Анны сломила её, как сломила его, но у неё не было брони власти, в которую можно было спрятаться. Заключение Мары добило остатки. И сейчас, глядя на неё, Маркус Кейн ощутил не просто вину. Он ощутил её физически — липкую, холодную, обволакивающую каждую клетку его тела, проникающую под кожу, в самое нутро. Он тяжело, почти с хрипом, выдохнул.
— Не здесь, — коротко, резко, тише прежнего произнёс он. Его пальцы, сильные и привыкшие отдавать приказы, обхватили её локоть — не для поддержки, а как железный захват, уводящий в сторону от чужих глаз. Охота на Найджелл была забыта.
Он ввёл её в свою каюту. Привилегия ранга — панорамное окно, за которым висела вечная, бездушная чёрная пустота космоса, усыпанная холодными, равнодушными точками звёзд. Свет от них был тусклым, призрачным, лишь подчёркивающим мрак в комнате и в душах. Маркус не знал, с чего начать. Как разбить эту женщину окончательно и при этом не рассыпаться самому? Он сделал то, что умел лучше всего: отстранённо, сухо, констатируя факты.
— Она и ещё девяносто девять подростков-преступников были отправлены на Землю, — его голос звучал в тишине каюты как приговор, отчеканенный сталью. — Никто, слышишь меня, Мария, никто не должен этого знать. Сейчас я раскрываю тебе эту тайну только... в честь старой дружбы. И Анны. Не более. — Он почти прошептал последние слова ей в лицо, всё ещё сжимая её локоть, будто пытаясь передать через эту хватку всю серьёзность, всю смертельную опасность этого знания.
— Но... Как? Зачем, Кейн? — её голос сорвался, стал тонким, прозрачным, как лёд, готовый треснуть. — Она же так слаба... она... о господи... — Марию затрясло, мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самых глубин. Она медленно, с усилием зажмурилась, пытаясь совладать с накатившей волной, вобрать в себя этот чудовищный удар. — Она жива? Я могу... связаться с ней? Поговорить? Маркус? — В её голосе пробилась последняя, жалкая, детская надежда.
Он сглотнул. Горло было сухим, как после долгой пыли. Слова, которые он нёс в себе, как раскалённый уголь, вырвались сами, обжигая и его, и её.
— Мне жаль, Мария. Сегодня браслет-датчик, отслеживающий её жизненные показатели, погас. Прими мои соболезнования.
Он произнёс это так, как когда-то зачитывал протоколы казней: ровно, без эмоций. Но эффект был сокрушительным. Мария не упала — она осела, медленно, будто из-под неё выдернули кости. Её тело стало бесформенным, тяжёлым грузом, сползающим по стене на холодный полимерный пол. Маркус, всё ещё держа её за рукав, опустился следом на одно колено. И тогда хлынули слёзы. Не тихие, не сдержанные — поток немой, всесокрушающей агонии. Её не просто трясло — её выламывало изнутри. Каждое рыдание вырывалось из её груди хриплым, душераздирающим звуком, больше похожим на предсмертный хрип раненого зверя, чем на человеческий плач. Маркус видел, как на его глазах ломается последняя опора, последняя соломинка, за которую цеплялась её воля. И вина, которую он чувствовал, стала осязаемой, давящей, как атмосфера гигантской планеты.
— Маркус, зачем?! — её крик, полный невыносимой боли и ярости, разорвал тишину каюты. — Почему именно она?! Ты же знал! Знал, что она её дочь! Последнее, что от неё осталось! Последнее, что осталось от вас! Маркус, как ты мог? Как ты мог погубить её дитя? Своё дитя?!
Кейн замер. Время остановилось. Звуки, свет, сама реальность сплющились в одну точку, в центр которой вонзились эти слова, как заточенные кинжалы. «От вас». «Своё дитя». Всё внутри него онемело, отвердело, а потом с треском рухнуло, обнажив пустоту, в которую хлынул леденящий ужас и абсолютное, оглушающее непонимание.
— О чём ты? — его собственный голос прозвучал чужим, глухим. Он встряхнул её за плечи, уже не сдерживая силы. — Что ты имела в виду, Мария?! — он сорвался на крик, в котором смешались командирская власть и животная паника.
— Только не говори мне, что ты не догадался, Маркус, — она прошипела ему в лицо, и сквозь потоки слёз, исказивших её черты, в её глазах вспыхнула ядовитая, всепожирающая ненависть. Горе на миг отступило, уступив место гневной мести. Сейчас она должна была уничтожить его, как он уничтожил всё её. — Мара — твоя дочь, Маркус. Неужели ты не смог сложить два плюс два? Анна не могла даже думать о других мужчинах, глупец. Она любила тебя до последнего своего вздоха.
Мир перевернулся. Пол под ним перестал быть твёрдым. Воздух стал ватным, не дающим дышать. Маркус отпустил её, его рука бессильно упала на колено. Он осел рядом с ней на пол, не чувствуя его холодной тверди, не слыша ничего, кроме оглушительного гула в ушах. Семнадцать лет. Семнадцать долгих, бесконечных лет правда была у него перед глазами, и он не видел. Он отказывался видеть. Просто не хотел, а теперь она била его четко в лицо.
— Почему... почему Анна не сказала? — его шёпот был поломанным, детским.
— И что ты сделал бы? — Мария вытерла лицо тыльной стороной ладони, её голос стал плоским, истощённым, но каждое слово било точно в цель. — Бросил бы свою невесту и примчался к ней? Жил бы с Анной в крошечной каюте на Агро-станции, оставив свои амбиции, свою власть? Она знала тебя, Маркус. Она всегда любила тебя больше, чем себя. Возможно, это её и погубило. А теперь это погубило и нашу Мару. — Горе снова накатило, сжимая ей горло, но она заставила себя говорить дальше, выплёскивая наружу яд, копившийся годами. — Она узнала о беременности уже после того, как ты объявил ей о свадьбе. Поэтому решила унести эту тайну в могилу. Теперь... теперь и Мара унесла её. А знаешь что самое чудовищное? Анна не стала врать ей. Она сказала Маре правду. Внушила, что та должна хранить эту «страшную тайну» ради отца, который любит её издалека, но не может быть рядом. И девочка верила. Верила, пока ты не приговорил её к тюрьме, глядя ей прямо в глаза и не видя в ней ничего, кроме номера в деле.
Мария с нечеловеческим усилием поднялась на ноги, пошатываясь, как пьяная. Она больше не смотрела на него. Её взгляд был устремлён внутрь, в пустоту, где теперь было ничего. Она молча, не оглядываясь, покинула каюту, оставив дверь открытой, и её тихие, прерывистые всхлипывания медленно затихли в гуле коридора.
Маркус Кейн остался сидеть на полу один, в призрачном свете далёких звёзд. Оправдания, которые он годами выстраивал в своей голове — о том, что отправляя её на Землю, он дал ей шанс, спас от медленной смерти в тюремной камере, где её организм сгорал от нехватки кислорода, — рассыпались в прах, ядовитый и едкий. Они были ложью. Удобной, успокаивающей, но ложью.
Он медленно поднял руки перед лицом. Эти руки подписывали приказы, держали оружие, сжимались в кулаки решимости. Эти руки... могли бы держать своего ребёнка. Качать её на коленях. Поправлять рыжие пряди. У него была дочь. Семнадцать лет она была рядом. Мелькала в толпе на собраниях, сидела в архивах, залитых пыльным светом, смотрела на него со смесью восхищения и тоски, которую он, слепой, принимал за что-то другое. Так похожая на Анну, что он не разглядел в ней ничего своего — ни формы бровей, ни изгиба губ, ни того самого, упрямого, несгибаемого стержня, который он всегда считал исключительно своей чертой.
Стыд. Он накатил волной, горячей и тошной, сжимая желудок, заливая лицо жгучим огнём. Паршивое, гнетущее, всепоглощающее чувство собственной ничтожности. И горе. Не то тихое, ноющее горе по Анне, к которому он привык. А новое, свежее, острое — как потерю только что обретённого и тут же навеки утраченного. Семья. Та самая, о которой он так мечтал в юности, с Анной, с ребёнком, со смехом в тесной, но своей каюте. Она мелькнула в его воображении на долю секунды — яркая, тёплая, живая — и тут же рассыпалась в миллионы острых, режущих осколков, вонзаясь в душу.
Он снова увидел тот последний взгляд в зале суда. Потухшие зелёные глаза его дочери, смотрящие на него не как на судью, а как на палача, которым он, по сути, и был. Его каменное сердце, которое он так лелеял и взращивал, будто бы взяли разбили кувалдой. Но оно не просто разбилось — оно рассыпалось. На сотни, тысячи мельчайших, невыносимо острых осколков, которые теперь резали его изнутри при каждом вздохе, при каждом ударе пульса.
Сегодня Маркус Кейн узнал, что у него была дочь.
И сегодня же он окончательно осознал, что уничтожил её собственными руками.
Земля. Лес. Настоящее время.
Хватка Беллами была железной, не оставляющей выбора, впивающейся в плечо Мары так, что боль от свежих синяков слилась с этим новым, властным прикосновением. Внутри него, поверх адреналинового всплеска от крика в лесу, закипал знакомый, густой, как смола, гнев. Он точно, по возвращении, привяжет её к самому крепкому дереву на краю лагеря. И этих идиотов-охранников, которые умудрились упустить одну-единственную, вечно лезущую в передряги девчонку, он заставит бегать кросс по периметру до потери пульса.
Его взгляд, быстрый и сканирующий, прошелся по её лицу за долю секунды. Картина была безрадостной. Вся фронтальная часть была измазана запёкшейся и свежей кровью, смешанной с грязью и следами слёз. Губа рассечена после вчерашних приключений, а в зелёной глубине ее глаз плавала ошеломлённая, животная растерянность. В какую же немыслимую задницу она умудрилась влезть на этот раз?
И пока его взгляд блуждал по её лицу, её пронесся по его. Она хлопала глазами, пытаясь выловить мысль из водоворота паники и остаточного ужаса от «урока» Линкольна. Эти секундная задержка и шок могли стоить им всем жизни. Из чащи, откуда донёсся тот первый крик, теперь вырвался протяжный, тревожный звук охотничьего рога — сигнал бегства. Беллами среагировал раньше, чем она успела издать звук. Он рванул вперёд, увлекая за собой её и замершую в ступоре Шарлотту.
— Бежим! Там, в скалах, есть пещера! — бросил он на ходу, его голос был низким, командным, не терпящим дискуссий.
И они побежали. Для Мары каждый шаг был пыткой. Мышцы ног горели огнём после её отчаянного спринта через лес, рёбра ныли тупой, разлитой болью при каждом вдохе, а в висках стучало пересохшее от страха сердце. Но инстинкт самосохранения, острый и безжалостный, высек из её истощённого тела последние резервы и она рванула за Беллами.
Она обернулась на бегу, и холодный ужас схватил её за горло. Туман. Не обычный, не утренний. Он клубился из глубины леса плотной, неестественно розовой стеной, движущейся с пугающей, живой скоростью. Он не стелился по земле — он пожирал её. Он шипел, тихим, зловещим звуком, похожим на кипящую кислоту. Атом, бежавший позади них, споткнулся о вывороченный корень. До Мары донесся звук падения и короткий, подавленный крик. Её тело инстинктивно дёрнулось, чтобы развернуться, помочь, но железная хватка Беллами на её руке стала ещё неумолимее, буквально втаскивая её в тёмный зев расщелины в скале.
«Нельзя! Так нельзя!» — кричало в ней всё. Но её ноги, повинуясь воле выживания, уже несли её вперёд, в спасительный холод камня, прочь от шипящей, розовой смерти.
Пещера оказалась неглубокой, но достаточно просторной. Воздух внутри был сырым, холодным и пахнущим древней пылью и мхом. Беллами, тяжело дыша, отбросил их вглубь, сам оставаясь у самого входа, наблюдая, как розовая стена тумана, дойдя до скалы, поползла вдоль неё, не в силах проникнуть внутрь. Он стоял, широко расставив ноги, его могучая грудь вздымалась, а в напряжённой спине читалось яростное, беспомощное напряжение.
— Вы в порядке? — его голос прозвучал хрипло, когда он наконец обернулся, окидывая их обоих оценивающим взглядом. Он задержался на Маре, и в его тёмных глазах вспыхнула та самая, знакомая смесь раздражения и чего-то более глубокого, что она не могла назвать. — Веснушка, знаешь, я даже не знаю, есть ли смысл спрашивать, какого хрена ты здесь делаешь, — он произнёс это устало, почти обречённо, опускаясь на выступающий камень. — Но спрошу всё равно. Потому что моё терпение и так на исходе.
— Я... — она открыла рот, и тут с ужасом осознала, что ей нечего сказать. Ничего, что он мог бы принять, не сочтя её окончательно сумасшедшей или , что еще хуже, предателем. Сказать ему правду? «Я училась слушать лес у землянина в костяной маске, а потом почувствовала, как земля кричит о смерти, и побежала тебя спасать»? Он прикончил бы её на месте. Или, что хуже, просто смотрел бы на неё с тем ледяным, уничтожающим презрением, которого она боялась больше всего.
— Ты? — он не отпускал её взглядом, смотрел прямо в глаза, туда, где она была наиболее уязвима. Так, как умел только он — безжалостно, проницательно, заставляя любую ложь рассыпаться в прах.
— Гуляла, — выпалила она, и звук этого слова показался ей жалким и фальшивым даже в её собственных ушах. Она мысленно извинилась перед всеми, кого втянула в этот жалкий обман. — Джаспер... он кричал. Не могла уснуть. Вышла подышать у лагеря... никто не заметил, что я ушла. — Она солгала про Мерфи, про всех. И ей стало муторно, противно от этой лжи, которая липла к нёбу, как горькая, испорченная ягода. Но эта ложь была во спасение. Её и его. Хотя бы сейчас.
— Гуляла? — он медленно, с невероятным, актёрским сарказмом, повторил это слово. — Мара, твоя безрассудность не просто поражает — она достигает уровня высокого искусства. И как, интересно, по воле слепого случая ты опять оказываешься в эпицентре самой хуевой ситуации в радиусе десяти километров? В тебя что, вшит специальный магнит на неприятности? — Он жестом обвёл её с ног до головы, и этот жест был полон не раздражения, а какой-то странной, уставшей безнадёжности. — И, ради всего святого, что у тебя с лицом? В какую стену ты врезалась на этот раз? Или тебя побили собственные мысли за излишнюю глупость?
— Беллами, тут ребёнок! — вспыхнула она, больше от обиды, чем от реального стыда за мат. Он снова назвал её глупой. После всего. — Я споткнулась, пока бежала на звук горна! Споткнулась и упала лицом в куст! — она врала, и каждая ложь обжигала её изнутри, но отступать было некуда.
Беллами лишь тяжело вздохнул, опустив голову и протерев ладонью глаза, будто пытаясь стереть с них и её образ, и всю эту нелепую ситуацию. Он не верил не единому ее слову, но не находил в себе ни сил, ни желания с этим разбираться сейчас. Шарлотта, притихшая и испуганная, устроилась на камне повыше, поджав под себя ноги. Мара же не могла усидеть на месте. Она металась по узкому пространству пещеры, как раненый зверь в клетке, её нервы были натянуты до предела.
— Сядь, ради бога, — его голос прозвучал уже без прежней ярости, просто устало. — Неизвестно, сколько нам тут сидеть. Не беси меня ещё сильнее, Веснушка. Сохрани энергию.
— Атом остался там! — она развернулась к нему, её голос сорвался. — Как ты можешь просто сидеть? Он один из твоих людей!
— Был, — поправил он её, и это слово, сказанное с ледяной, беспощадной чёткостью, повисло в воздухе, как приговор. — Был одним из моих людей. После того, что там сейчас происходит, он вряд ли выживет. И, отвечая на твой следующий вопрос заранее — да, мне от этого тошно. Но мы уже ничем не можем ему помочь. Сейчас у нас одна задача — выжить самим. Понятно?
Она посмотрела в его глаза, в эти тёмные, уставшие глубины, и увидела там не просто суровость лидера. Увидела отголоски той же грусти, той же тяжёлой ответственности, которую он тщательно прятал под маской цинизма. Он не был просто «говнюком с короной», как она иногда в сердцах называла его в своих мыслях. Он был человеком, на чьи плечи свалили сотню чужих жизней, и он нёс этот груз, как умел — жёстко, порой жестоко, но нёс. Решив не давить на эту, явно свежую, рану, она молча опустилась рядом с ним на камень. Он скинул с плеч свою новую куртку — грубую, тёплую, явно снятую с кого-то, — и накинул её на дрожащую Шарлотту. Его старую куртку Мара оставила в палатке. Не смогла надеть её после тех его слов ночью в корабле, когда она вернулась со своей последней вылазки. Слишком горько, слишком больно напоминало о её слабости и его жестокости.
— А ты тут что делаешь, маленькая и храбрая героиня? — спросила она Шарлотту, пытаясь перевести дух и отвлечься, наткнувшись на чистый, испуганный взгляд девочки.
— Джаспер в лагере... он кричал, — тихо сказала Шарлотта, обвивая руками свои колени. — Мне было страшно. Я пошла за ними. Беллами разрешил мне остаться и охотиться... он сказал, я уже взрослая. — В её голосе прозвучала слабая, гордая нотка, и она даже попыталась улыбнуться.
Мара повернула голову, столкнувшись со взглядом Беллами. Он смотрел на неё. Опять. Всегда. Этот пристальный, ничего не пропускающий взгляд.
Спустя какое-то время, Шарлотта, измотанная страхом и бегом, задремала, укутавшись в чужую куртку, а они сидели в тяжёлой, густой тишине, нарушаемой лишь капаньем воды где-то в глубине пещеры и их собственным дыханием. Тишину первым нарушил он.
— Расскажи что-нибудь о себе, Веснушка, — он прошептал это так тихо, так устало, что это прозвучало почти не по-белламивски.
— Что? — она не поняла, моргнув.
— Я тут подумал... я о тебе, по сути, ничего не знаю. Даже фамилии. Ты либо споришь со мной, как упёртый баран, либо молчишь, либо исчезаешь, чтобы вляпаться в новую историю. Надоело. — он говорил без прежней колкости, просто констатируя факт.
Фамилия. У неё их было две. Одна — для всех, вторая — только для неё, тайная, как клеймо. Романова и Кейн. Кейн. Фамилия её отца-палача. Фамилия, которую она носила в самой глубине души, как проклятый талисман.
— Романова, — выдохнула она. — Мара Романова. — Беллами слегка приподнял бровь, услышав чужеродное, певучее звучание. И, к её удивлению, уголок его губ дрогнул в лёгкой, едва уловимой улыбке. Даже фамилия у неё была странной, не вписывающейся в общий ряд, как и она сама. — Мои предки были русскими. Они решили сохранить свою... народность. Что-то вроде закрытой общины внутри Ковчега. Маму звали Анна.
— А я-то думаю, откуда в тебе вся эта безбашенность и упертость, — он тихо фыркнул, и в этом звуке было больше усталой теплоты, чем насмешки. — Передалось по наследству. Только не думай, что я перестал злиться на тебя после вчерашнего. Я как раз обдумываю, к какому именно дереву тебя привязать, когда выберемся. Продолжай.
— Хорошо, — её губы сами потянулись в ответную, слабую улыбку.
И она заговорила. Осторожно, обходя острые углы, как по минному полю. Она рассказала о матери — какой запомнила: яркой, пахнущей землёй, с глазами, полными тайн и печали. Рассказала о часах в пыльных архивах, где слова в книгах о Земле казались волшебными заклинаниями. Рассказала о Джаспере — не о том, что умирает сейчас, а о том, мальчишке с доброй, немного косой улыбкой, с которым они сбегали скучать на плантации. Рассказала о Марии — второй матери, строгой, усталой, но любившей её беззаветно. Она говорила о простом, о светлом, о том, что не причиняло боли. О том, что напоминало о жизни до тюрьмы, до приговора, до этой проклятой планеты. Им и так хватало боли на всех. Сейчас, в этой каменной ловушке, им нужен был глоток воздуха, иллюзия нормальности.
Её взгляд непроизвольно скользнул к запястью, к бледной полосе кожи, где ещё час назад мигал пластиковый страж её прошлой жизни. Беллами что-то отвечал ей, говорил о чём-то своём, но не заметил пропажи. И слава Богу. Меньше вопросов. Меньше лжи, на которую у неё уже не оставалось сил.
Она не знала, сколько времени они говорили. Минуты растягивались, сливаясь в тёплую, сонную пелену. Усталость, боль, нервное истощение — всё это навалилось разом. Тепло, исходившее от его большого, крепкого тела рядом, казалось единственной точкой опоры в этом холодном, враждебном мире. Её веки стали тяжёлыми, мысли запутались. И незаметно для себя, её голова склонилась, а потом и вовсе сползла, найдя точку опоры на его груди. Рядом с ним было тепло. И, что самое парадоксальное — безопасно. Сейчас, в этот миг, все обиды, вся злость за его слова у озера, отступили, растворились в усталости и этом странном, вынужденном доверии. Она знала, что завтра, когда они выйдут из пещеры, всё вернётся. Он снова станет надзирателем, а она — его занозой в причинном месте. Но сейчас... сейчас она хотела задержаться в этом моменте, в этой иллюзии покоя, подольше.
Посреди ночи их разбудил сдавленный, полный ужаса крик Шарлотты. Девочку снова душили кошмары. Мара, уже крепко уснув, во сне сползла так, что её голова покоилась на груди Беллами, а его рука, тяжёлая и тёплая, лежала на её спине, будто невольно, во сне, пытаясь оградить её от кошмарных видений. Он мягко, осторожно отстранился, убрав руку, и на месте его прикосновения ещё долго пылало тепло, смешанное со смутным, тревожным ощущением чего-то нового, неизведанного. Беллами наклонился к Шарлотте, потряс её за плечо.
— Эй. Проснись. Всё в порядке.
— Прости... — прошептала девочка, смущённо отводя глаза, полные стыда за свою слабость.
— Часто такое? — спросил он, его взгляд скользнул от неё к Маре, которая уже пришла в себя и смотрела на него пристально.
Шарлотта неопределённо вздохнула, и Мара молча протянула руку, сжав холодные пальчики девочки в своём жесте безмолвной поддержки. Она знала эту дорогу из боли, душащей во сне. Слишком хорошо знала.
— Знаешь, это неважно, — продолжил Беллами, и в его голосе, к удивлению Мары, прозвучала не грубость, а какая-то странная, почти отеческая мягкость. Он даже слегка улыбнулся. — Главное — пытаться с этим справиться. Страх — он ведь везде одинаковый.
— Но это же... просто сны, — неуверенно пробормотала Шарлотта.
— Страх есть страх. Убей то, что преследует тебя наяву, и оно не посмеет догнать во сне. Здесь, на Земле, страх убивает быстрее любой твари. Нужно бороться. Со слабостями, — он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было снисхождения, только суровая, честная правда. — Ну-ка, достань тот нож, что я тебе дал.
Девочка, немного опешив, полезла в штанину и извлекла небольшой, но острый нож. Беллами мягко взял его из её рук.
— Теперь, когда станет страшно, возьми его, крепко-крепко сожми в руке и скажи: «Идите к чёрту! Мне не страшно!». Громко. Уверенно.
Шарлотта, сначала робко, а потом всё увереннее, повторила эту фразу несколько раз, сжимая рукоять ножа так, что костяшки пальцев побелели. Беллами кивнул, удовлетворённо.
— Вот так. Уничтожь свой страх. И будешь спать спокойно. А теперь ложись. До рассвета ещё далеко.
Он отвернулся, устраиваясь поудобнее на камнях, и его слова, сказанные для маленькой девочки, эхом отозвались в сердце Мары. Они прозвучали как прямое послание и ей. «Убей то, что преследует тебя наяву». Её страх? Её дар? Её прошлое? Она смотрела на его профиль, освещённый призрачным светом, пробивавшимся извне, и впервые за долгое время увидела в нём не надзирателя, не тирана, а просто человека. Уставшего, несущего неподъёмный груз, но всё ещё способного на такую... простую, грубую, но искреннюю заботу. Её взгляд скользнул по мощной линии его челюсти, по взъерошенным тёмным волосам, по широким плечам, на которых, казалось, можно было бы удержать целый мир.
Он вдруг плавно повернул голову и поймал её взгляд. Одна его бровь вопросительно поползла вверх.
— Веснушка, если ты хочешь начать очередной спор о морали или правилах, лучше не надо. Не рушь эту... хрупкую гармонию. Хотя бы сейчас. — Он сказал это без привычного уклона, с лёгкой, почти невесомой шуткой, и от этого нечаянного тепла в его голосе что-то внутри неё предательски, неудержимо подтаяло. Он приподнял руку, приглашая. — Куртка у меня одна, а вас — двое. И куда ты дела предыдущую? Неужто коллекционируешь? Я не банк, спонсировать тебя не могу.
— Она осталась в лагере, — быстро ответила она, не решаясь признаться, что оставила её из горькой обиды, о чём теперь безумно жалела. Тонкая ткань топа была ничем против сырого, пробирающего до костей холода пещеры. Беллами всё так же лежал, смотря на неё, его рука всё так же была приподнята в немом вопросе.
— Тебе нужно особое приглашение? Не переживай, я не кусаюсь. Только если очень попросишь.
— Едва живые скелеты тебя не интересуют, я помню, Беллами, — она покачала головой, но её тело, измученное холодом и потребностью в безопасности, уже двигалось само. Она юркнула под его руку, прижимаясь к его груди, укладывая голову так, чтобы слышать ровный, мощный стук его сердца.
Странно, но стыда не было. Было лишь облегчение, когда его рука опустилась, прижимая её к себе, а его тепло окутало её, как самое надёжное в мире одеяло. Тело, вымотанное неделями недосыпа, кошмарами, болью и вечным страхом, наконец-то, полностью расслабилось. Разум, измученный гулом леса, тайнами, опасностями и борьбой за каждый шаг, начал очищаться, погружаясь в тишину. Даже вечный, давящий шёпот земли за стенами пещеры вдруг затих, превратившись в далёкий, почти неощутимый гул, убаюкивающий, как колыбельная и перебивающийся уверенным биением сердца Беллами.
Мара решила, что о последствиях будет думать завтра. О том, что скажет, когда все заметят пропажу браслета. О том, что она добровольно пошла на сделку с землянином. О том, что она чувствовала сейчас, прижавшись к тому, кто ещё вчера был её личным раздражителем номер один. Всё завтра. Сейчас же она просто закрыла глаза, вдохнула запах его кожи — дым, пот, земля — и провалилась в глубокий, беспробудный, милостиво пустой сон.
А Беллами лежал, чувствуя под своей щекой мягкие, вьющиеся пряди её волос, слушая тихое, ровное дыхание и слабое, но настойчивое биение её сердца где-то под рёбрами. И думал. Думал о том, что он явно сворачивает куда-то не туда. Что эта хрупкая, упрямая, невероятно странная девчонка, которая вечно попадает в беду и вечно же из неё выходит, каким-то непостижимым образом стала его проблемой. Не проблемой Октавии — его. Личной. И что последствия этого могут быть самыми непредсказуемыми и сокрушительными. Что камень, который он так лелеял на месте своего сердца, возможно, уже не такой твёрдый и непробиваемый, как ему хотелось бы верить.
Прошлой ночью все мосты между ними были безжалостно сожжены. Но этим вечером, в холодной пещере, под шипящей завесой смертоносного тумана, они, сами того не ведая, начали возводить новые. Хлипкие, шаткие, неосознанные. Вопрос был лишь в одном: выдержат ли они первый же удар суровой реальности, когда она снова настигнет их с рассветом?