Выбор, навязанный обстоятельствами
Проснулась она не от крика в собственной голове и не от спазма в легких, вырывающего из сна, как это бывало всегда. Проснулась тихо, медленно, словно всплывая со дна темного, тихого озера. Сознание возвращалось обрывками: запах влажного камня и земли, холод, въевшийся в кости, чужое, ровное дыхание у самого виска. Мара открыла глаза, и мир собрался из разрозненных пятен. Сперва — потрескавшийся свод пещеры, серый и мокрый, будто плачущий изнутри. Потом — тепло собственного тела, прижатого к чьей-то спине, и тяжесть на плечах, чужая куртка, пропахшая дымом, потом и... им.
Она осторожно, чтобы не шелохнуться, перевела взгляд. Беллами стоял, прислонившись к входу в пещеру, спиной к ней. Его силуэт, резкий и напряженный, вырезался на фоне серого, безрадостного утра. Он разминал шею, и Мара увидела, как под кожей бегут тени от работающих мышц — усталых, задеревеневших от ночи на камнях. Он не спал. Он стоял на страже. Все это она осознала за один долгий, спокойный вдох, и внутри, в глубине, где обычно клокотала паника, воцарилась хрупкая, незнакомая тишина.
— Проснулась, отлично, — его голос прозвучал хрипло, без эмоций, будто выдавлен из пересохшего горла. — Я уже хотел будить. Пора.
Мара потянулась, и её тело отозвалось ноющей болью во всех мышцах — память о вчерашнем беге и падениях. Но вместе с болью пришло и странное ощущение... живости. Она потянулась, как дикая кошка, вышедшая на солнце после долгой спячки, чувствуя, как с позвонков сходит окаменелость страха.
— Туман исчез? — её собственный голос был тихим, сиплым от сна.
— Да, — он коротко кивнул, не оборачиваясь. — Исчез, как будто его и не было. Призрачная дрянь. Шарлотта, просыпайся.
Он наклонился к маленькой фигурке и тронул её за плечо — не грубо, а с той сдержанной осторожностью, с какой берут хрупкую, ценную вещь. Девочка завозилась, хлопая слипшимися ресницами. Беллами смотрел на неё, и в жёстких чертах его лица, застывших в привычной маске усталой решимости, на мгновение мелькнуло что-то другое. Что-то почти отеческое, тёплое и неуместно нежное.
— Доброе утро, храбрец, — сказал он, и углы его губ дрогнули в подобии улыбки. Не той, показной и дерзкой, что он носил как доспехи, а настоящей, измождённой и потому — бесконечно искренней. — Пора выдвигаться.
Мара наблюдала за этой сценой, и в её уставшем от выживания сердце что-то ёкнуло — тупой, тёплой болью. «Он может быть таким», подумала она с изумлением. «Защитником. А не только надзирателем». Эти мысли были удивляющими и сладким одновременно, как запретный плод.
Они вышли в лес. Утро было не розовым и не золотым, а пепельно-серым, влажным и безрадостным. Воздух оказался тяжелым, пропитанный запахом гнили и чего-то химически-сладкого, отдающего металлом — призрачный шлейф Тумана. Лес вокруг молчал. Не той благоговейной тишиной, что бывает перед рассветом, а мёртвым, гнетущим безмолвием, будто сама природа затаила дыхание, прислушиваясь к последствиям. Но на самой границе её восприятия, там, где раньше стояла оглушительная стена неконтролируемого шума, теперь лишь тихо гудело. Фоновый гул, далёкий ропот. Как шум крови в ушах после слишком громкой музыки. Линкольн был прав. Браслет, этот холодный, давящий обруч связи с прошлым, не давал лесу быть услышанным. Сняв его, она позволила ему заговорить с ней на тысяче языках и он, будто в благодарность, перестал давить на нее эти непрекращающимся криком, будто благодаря.
Мара остановилась, закрыла глаза, пытаясь нащупать в этом новом, приглушённом гуле знакомые нити. И нашла. Не образ, не звук, а тончайшую вибрацию, дрожащую на грани разрыва. Чужая агония, тихая, беспомощная, едва теплящаяся. Она потянулась к ней мысленно — и мир перевернулся.
Боль. Чужая, всепоглощающая, белая и жгучая, как расплавленный металл, хлынула в неё. Она не видела её, а чувствовала: будто её собственные лёгкие горели огнём, кожа слезла пластами, а глаза выжгло изнутри. Она вскрикнула, захлебнувшись этим ужасом, и пошатнулась, мир поплыл перед глазами.
— Беллами... — её голос был хриплым шёпотом, полным чужих страданий.
Она не стала договаривать или ждать его ответа. Инстинкт, более сильный, чем разум, повернул её тело и понёс вперёд, туда, откуда тянулась эта угасающая нить. Ноги подкашивались, цеплялись за корни, но она бежала, ведомая внутренним компасом страдания.
Парнишка лежал на поляне, и с первого взгляда было неясно — человек это или просто обгоревший, неестественный комок. Воздух над ним дрожал от жара, исходящего от тела. Атом не кричал. Из его горла вырывалось лишь хриплое, прерывистое бульканье, звук лопающихся внутри пузырей. Он пролежал здесь всю ночь. Вся ночь — это вечность, наполненная одним непрекращающимся мгновением нечеловеческой боли.
Мара замерла, и ужас сковал её, холодный и плотный, как лёд в жилах. Она видела смерть на Ковчеге — тихую, удушливую, от недостатка кислорода или «правосудия». Но это... Это было иное. Природа, Земля, показала свою истинную, безликую жестокость. Его тело было картиной страданий: кожа, покрытая розово-чёрными волдырями и струпьями, слезла местами, обнажая мокрое, багровое мясо. Глаза... Боги, глаза. Они были молочно-белыми, затянутыми плёнкой, слепыми и беспомощно бегающими из стороны в сторону, будто пытаясь увидеть хоть что-то в кромешной тьме его личного ада.
К ней подбежала Шарлотта. Девочка заглянула за её плечо, и её детский, пронзительный крик разрезал тишину леса, как нож. Это был звук чистого, нефильтрованного ужаса. Она отпрыгнула, спотыкаясь, лицо исказила гримаса отвращения и страха.
Беллами подошёл следом. Мара видела, как его лицо, только что смягчённое утренней усталостью, окаменело. Все мускулы напряглись, челюсть сжалась так, что на скулах заиграли желваки. В его широко открытых глазах отразилось нечто большее, чем шок. Там была вина. Глубокая, всепоглощающая, тонущая в самом зрачке. Вина лидера, который привёл своих людей на смерть.
— Твою мать... — вырвалось у него, больше похожее на стон, чем на ругательство. — Атом!
Он рухнул на колени рядом с ним, не боясь грязи, ожогов, смерти. Его руки повисли в воздухе, не решаясь прикоснуться. Он всматривался в это обезображенное лицо, ища в нём черты того дерзкого, самоуверенного парня, и не находил. Находил только конец. Труп, который ещё дышит.
— Убейте... — губы Атома, потрескавшиеся и покрытые кровавой пеной, едва шевельнулись. Звук был похож на шелест сухих листьев под ветром. — Убейте меня...
Мысль Мары работала с леденящей, чужой ясностью. Туман выжег его изнутри. Слизистую, лёгкие, всё. Он не просто умирает. Он медленно растворяется в собственной боли.
К ним уже сбегались другие — парни, вышедшие вчера с ними на охоту, бледные, испуганные. Они столпились, образуя немое, шокированное кольцо. И тогда Шарлотта, эта крошечная, трясущаяся от страха девочка, сделала шаг. Не назад, к безопасности, а вперёд, в эпицентр ужаса. Ещё шаг. Она подошла к Беллами, сжавшему кулаки так, что кости побелели, и молча, с недетской серьёзностью, вложила в его ладонь нож. Тот самый, что он дал ей для защиты.
Она не сказала ни слова. Только посмотрела на него. Её огромные, полные слёз глаза переводились с ножа на искажённое лицо Атома, потом обратно на Беллами. Немой приговор. Немой призыв.
— Не бойся, — прошептала она, и в её шёпоте была не детская наивность, а жестокая уверенность. Она произнесла ему те же слова, которым он учил ее прошедшей ночью.
Беллами замер. Весь его мир сузился до веса стали в руке. Он уже считал себя убийцей после выстрела в канцлера на Ковчеге. Но это... Это было иное. Это было грязно, лично, безвыходно. Его дыхание стало частым, поверхностным, грудная клетка вздымалась, как у загнанного зверя. Он делал выбор. Не между жизнью и смертью Атома — этот выбор сделал за него Туман. Он выбирал, остаться ли человеком в глазах этого умирающего мальчика или обречь его на последние часы ада из трусости.
— Возвращайтесь в лагерь, — его голос прозвучал непривычно тихо, но с той железной интонацией, что не допускала возражений. Он обвёл их взглядом — скользящим, невидящим. — Шарлотта, ты тоже.
Девочка взглянула на него — в её взгляде были боль и сомнение. Но она развернулась и пошла, увлекая за собой других. — Мара, не упрямься и иди со всеми.
Его глаза встретились с её на долю секунды. В них не было приказа. Была просьба. И безысходность. Затем он отвернулся, подняв нож. Лезвие дрожало в его неподвижной руке, отсвечивая тусклым серым светом.
Мара не пошла. Упрямство было не просто чертой её характера; это был стержень, единственное, что держало её на плаву все эти годы. Она тихо, почти неслышно, подошла к его спине. Его плечи были напряжены. Она положила на одно из них ладонь. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Не удержать, не остановить. Просто — я здесь. Я разделю с тобой тяжесть этого греха. Я возьму часть его на себя.
Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Его дыхание замерло. Он занёс руку, клинок блеснул в воздухе — и застыл. Он не мог. Физически не мог опустить его.
И тут Мара почувствовала присутствие. Не звук, не запах, а сдвиг в воздухе, нарушение хрупкого баланса отчаяния, висящего над полянкой. Она чуть повернула голову. Беллами, словно связанный с ней невидимой нитью, сделал то же самое.
Кларк. Она стояла в нескольких шагах, замершая, как изваяние. Её лицо было белым, как мел, глаза — огромными, вбирающими в себя весь ужас сцены. Потом щелчок — и она пришла в движение, стремительно опустившись на колени с другой стороны от Атома.
— Я слышала крик, — выдохнула она, и её голос дрожал, сбивался. Но руки её уже двигались — быстрые, точные, проверяющие пульс на шее, скользящие над ожогами.
— Шарлотта закричала, когда увидела его, — механически произнёс Беллами, не отрывая взгляда от лица Кларк. — Мара обнаружила Атома.
Кларк провела осмотр за секунды. Её пальцы коснулись холодной, липкой кожи, заглянули в слепые глаза. Она подняла голову. Её взгляд встретился сначала со взглядом Мары — полным сострадания и ужаса, — потом с Беллами — окаменевшим в ожидании приговора. Медленно, с бесконечной тяжестью, она покачала головой. Вердикт. Медицинский, неоспоримый, беспощадный.
— Хорошо, — прошептала Кларк, наклоняясь к самому уху Атома. Её голос стал мягким, певучим, каким говорят с детьми или с умирающими. — Я помогу тебе. Всё хорошо.
Она мягко, но настойчиво взяла нож из оцепеневших пальцев Беллами. Её движения были неторопливыми, почти ритуальными. Она начала тихо напевать — убаюкивающую мелодию без слов, заглушающую ужас происходящего. Нож в её руке не дрожал.
Хватка Мары на плече Беллами стала мёртвой. Он ответил тем же — его большая, шершавая ладонь накрыла её руку, сжал так, что кости затрещали. Это прикосновение было спасательным кругом для двоих тонущих.
В тот миг, когда сталь вошла в шею, быстрее и безжалостнее, чем мог бы сделать это Беллами, Мара зажмурилась. Не из страха увидеть кровь. Перед глазами невольно всплыла ужасающая картина их прошлого, звук разрывающейся кожи на чужой шее. И именно с таким же звуком нож вошел в шею Атома, с коротким, влажным. А потом тишина. Та самая, абсолютная, что бывает только после смерти.
Мара открыла глаза. Кларк сидела на корточках, опустив окровавленную руку, её плечи слегка вздрагивали. Но лицо её было спокойным, твёрдым. В нём не было ни паники, ни истерики. Была решимость и груз сделанного выбора. «Вот она» — подумала Мара с внезапной, жгучей ясностью. «Настоящая сила. Не в кулаках и не в приказах. В умении взять на себя самый страшный груз и не сломаться». Мара бы не смогла. Даже сейчас, видя эти муки, она бы застыла, как Беллами. Потому что за её спиной уже была одна чужая смерть, и её призрак навсегда впился когтями в душу. И Беллами, со всей его бравадой, тоже не смог. Он, при всей своей готовности быть жёстким, оказался не готов быть палачом.
Никто из них не видел, как из-за ствола старого дуба, мокрого и чёрного, за всем этим наблюдала пара огромных, полных слёз глаз. Шарлотта не ушла. Она прижалась к дереву, закусив кулак, чтобы не закричать снова, и смотрела, как взрослые решают вопросы жизни и смерти.
Обратный путь в лагерь был похож на похоронную процессию, которой он, по сути, и был. Тишина была не просто отсутствием слов. Она была материальной, тяжёлой, как саван. Они шли по лесу, и каждый шорох под ногами, каждый щебет птицы звучал кощунственно-громко. Тело Атома, завёрнутое в ткань из рюкзака Кларк, волочилось по земле, оставляя за собой тёмный влажный след. Беллами тащил его за один конец, лицо его было каменной маской, в которой читалась только пустота и предельная усталость.
Лагерь встретил их не зловещей тишиной, а радостным, нервным гомоном. «Они вернулись!» — кто-то крикнул. Навстречу, сияя улыбкой облегчения, выбежала Октавия.
— Ну наконец-то! — бросила она на ходу, ещё не видя, что несут сзади. — Мёрфи хочет убить Джаспера!
— Нам нужно к нему, — устало, но собранно сказала Кларк, бросив быстрый, полный понимания взгляд на Мару.
— Идите, я останусь с Октавией, — тихо отозвалась Мара, чувствуя, как её желудок сжимается в холодный комок.
— Помогайте Кларк, чем можете, — проговорил Беллами. Его голос был плоским, отстранённым, лишённым какой-либо энергии. В нём не было приказа, не было лидерства. Была только механическая констатация. Уэллс, молча кивнув, сказал, что выроет могилу, и ушёл прочь, в сторону опушки, будто желая скорее избавиться от этого места.
Октавия подбежала к Маре, хватая её за руку.
— А ведь обещала вернуться к вечеру, Лисичка, — её голос был нарочито строгим, но глаза смеялись. — А пришла аж через сутки, да ещё и с моим братцем. Ты не представляешь, как Мерфи орал, когда увидел, что ты пропала. Надеюсь, вы с Беллом помирились, иначе вряд ли я смогу остановить этого психа. Он, кажется, настроен серьёзно.
Мара, не отвечая, начала мягко, но настойчиво разворачивать подругу, пытаясь встать между ней и тем, что лежало на земле. Её сердце колотилось где-то в горле.
— Кларк и Финн с Уэллсом нашли лекарство, слушай... Пойдём, я должна тебе кое-что сказать...
Но Октавия, будто почувствовав ледяное дуновение беды, вырвала руку. Её взгляд скользнул за плечо Мары, упал на Беллами, который пытался жестом остановить её, и на странный свёрток у его ног. Лицо её помрачнело.
— Октавия, не надо, — сорвалось у Беллами, голос его был хриплым от напряжения.
Но она, оттолкнув его руку, сделала два шага вперёд. К свёртку. К тому, что когда-то было Атомом, накрытого его собственной, грязной курткой. Рука её дрогнула, повисла в воздухе. Потом, резким движением, она стянула ткань.
Мара видела, как лицо Октавии, живое, яркое, полное упрёка, превращается в восковую маску. Как глаза её, секунду назад сиявшие, темнеют, становятся пустыми и огромными. Как губы бессмысленно шевелятся, не издавая звука. Слёзы выступили на её глазах не сразу. Сначала было просто непонимание. Полный, абсолютный крах реальности.
— Я ничего не мог сделать... — начал Беллами, его голос был поломанным, беспомощным. Он протянул к ней руки, жестом, молящим о прощении. — Никто не мог...
— Уйди, — выдавила из себя Октавия. Слово вышло тихим, пропитанным такой концентрированной ненавистью и болью, что оно обожгло воздух. Потом она рванула с места, отшвырнув от себя брата, и побежала, слепо, куда глаза глядят, к кораблю.
Мара встретилась с Беллами взглядом. В его глазах читалась яростная потребность броситься вслед, схватить, заставить понять. Она едва заметно покачала головой. «Не сейчас. Дай ей время». И сама, без оглядки, пошла за своей подругой, оставляя его одного в центре нарастающего гула, шепота и ужаса толпы.
Октавия стояла у холодного бока корабля, упёршись лбом в металлическую обшивку. Её плечи тряслись от беззвучных, давящих рыданий, тех, что рвутся из самой глубины, разрывая горло. Мара молча подошла, затем мягко развернула к себе и втянула в объятия. Октавия не сопротивлялась. Она обмякла, вцепившись пальцами в спину подруги, как утопающая, и её слёзы, горячие и солёные, просачивались сквозь тонкую ткань рубашки, обжигая кожу. Мара чувствовала, как по её собственным щекам катятся ответные слёзы. Тихие, горькие, не только по Атому, но и по той части Октавии, которая умирала сейчас у неё на руках.
— Поплачь, малышка, — шептала Мара, гладя её по спутанным волосам. — Выплесни. Всю боль наружу. Будешь держать в себе — отравишься.
— Эта Земля, Лисичка... — голос Октавии был сорванным, сиплым от рыданий. — Скольких она ещё заберёт?! Я думала... Боги, я думала, это свобода. Настоящая жизнь. А это... это ад. Он забирает лучших. Скольких мы ещё потеряем? Когда это кончится?
Мара закрыла глаза, прижимая к себе дрожащее тело подруги. Жестокие слова, которые должны были стать лекарством, обжигали ей губы.
— Это больно, О. Невыносимо больно. Но мы должны стать твёрже. Тверже этой земли, тверже этой потери. Мы должны научиться принимать смерть как часть цены за каждый наш вдох. Иначе... иначе мы сломаемся. Мы сломаемся, если будем останавливаться и хоронить сердце вместе с каждым, кто уходит.
Она говорила это, сама не веря своим словам. Но что ещё она могла сказать? Что всё будет хорошо? Это была бы худшая ложь. Они стояли так, пока рыдания Октавии не сменились тихими всхлипами, а потом и вовсе затихли. Когда она отстранилась, её лицо было опустошённым. Слёзы высохли, но вместе с ними ушёл и внутренний огонь, та искорка дерзкого вызова, что всегда горела в её глазах. Теперь взгляд был плоским, как поверхность мёртвого озера. «Она сильная» — пыталась убедить себя Мара, но внутренний голос, тот, что стал тише, но мудрее, прошептал: что-то в ней надломилось сегодня. Окончательно.
— Пойдём, — без эмоций сказала Октавия, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — К Джасперу. Он ещё жив. И мы нужны там.
Мара лишь кивнула, беря её за ледяную руку, и повела внутрь корабля, в царство полумрака, запахов лекарственных трав и тихой борьбы со смертью. Её собственный взгляд заострился, в нём загорелась новая, холодная решимость. Никто сегодня больше не умрет. Никто.
Импровизированный лазарет встретил их сосредоточенной тишиной. Кларк, Финн и Монти колдовали над котлом, где варилась густая, дурно пахнущая жидкость цвета ржавчины — настой из красных водорослей. Октавия, словно автомат, направилась к изголовью Джаспера, осторожно приподняла его голову, подложив под неё свёрток из ткани. Он был бледен как полотно, в полубреду, но уже не кричал — просто тихо стонал, и это был лучший из возможных звуков. Мара обошла палатку и встала с другой стороны, рядом с Монти, чьё лицо было серым от усталости и страха. Она взяла Джаспера за руку. Его пальцы были холодными и влажными.
— Мне жаль, что Атом умер, — тихо, но чётко сказала Кларк, зачерпывая ложкой густую жидкость. Она подняла глаза, полные не столько сочувствия, сколько понимания всеобщей утраты, на Октавию.
Та медленно перевела на неё свой пустой взгляд.
— Видимо, придётся привыкнуть к тому, что здесь умирают люди, — произнесла она ровным, безжизненным голосом. — Но ты... — её взгляд упал на лицо Джаспера, которое она бережно держала, — ты не умрёшь. Тебе нельзя умирать.
Мара сжала его руку чуть сильнее, чувствуя, как в ответ его пальцы слабо дрогнули. Слабый, но ответ. Когда первая порция настоя была выпита, Кларк молча вышла. Монти, Финн, Октавия и Мара опустились на оторванные от стен кресла, образуя усталый, разбитый круг. Финн молча достал бутылку. Стекло было мутным, на этикетке — лишь потрескавшиеся клочки бумаги. Он протянул её Монти. Тот, не глядя, сделал большой глоток, скривился, закашлялся, выдохнул: «Шикарно», — и передал Октавии. Та, не моргнув глазом, отпила и протянула Маре.
Она впервые держала в руках настоящий алкоголь. Бутылка была тяжёлой, холодной. Она поднесла её к губам, вспомнив горечь потерь, холод пещеры, беспомощность в глазах Беллами, и сделала глубокий, жадный глоток. Огонь хлынул в горло, обжёг пищевод, ударил в голову. Она закашлялась, слёзы брызнули из глаз. Потом по телу разлилась тягучая, обманчивая волна тепла, расслабляя зажатые мышцы, притупляя остроту боли. Мир на секунду стал мягче, проще.
Именно в эту секунду цепкий, всё замечающий взгляд Октавии упал на её левую руку. На пустое запястье.
— Лисичка, — её голос прозвучал неестественно громко в тишине. — Ты сняла браслет?
Тишина в кругу стала вдруг звенящей. Все взгляды, как по команде, устремились на её руку. Мара оцепенела. Алкогольный туман в голове рассеялся мгновенно, сменившись ледяной, панической ясностью. Она забыла об этом. В череде смертей, слёз и чужих страданий она забыла о самой важной своей лжи.
— Земляне... — начала она, и голос её прозвучал фальшиво даже в её собственных ушах.
— Когда напали на меня... они сорвали его.
Внутри всё сжалось от отвращения. Какая же это жалкая, непродуманная ложь.
— Но я уверена, что он был на тебе, когда ты вернулась после нападения, — медленно сказала Октавия. Она не обвиняла. Она констатировала факт. Её взгляд был пристальным, анализирующим. В нём не было прежнего безоговорочного доверия.
— Нет... — Мара заставила себя встретиться с этим взглядом. — Ты путаешь. Его не было.
Ложь повисла в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Октавия не спорила. Она лишь чуть прищурилась, потом отвела взгляд, будто отпуская тему. Но Мара знала. Она не поверила. И это «не поверила» было страшнее любой ссоры. Это была трещина. Первая, но уже глубокая.
Мара молча передала бутылку Финну, и та пошла по новому кругу, как нелепый символ братства, которое только что дало трещину. Они пили, пока тишину не нарушил слабый, хриплый голос со стороны палатки:
— А можно... и мне тоже?
Все разом вздрогнули, повернулись. Джаспер лежал, приоткрыв глаза. Они были мутными, но в них теплилось сознание. Настоящее, ясное сознание. Все сорвались с мест, как по команде. Мара снова оказалась рядом, беря его руку.
— С возвращением, приятель, — выдавил из себя Финн, и в его голосе впервые за день прозвучала неподдельная, слабая радость.
— В меня правда попало копьё, или это был сон? — спросил Джаспер, и даже в этом простом вопросе была жадность к жизни.
— Да, и остался очень солидный шрам, — сказала подошедшая Кларк, и на её губах дрогнула усталая улыбка.
— Так вот кто меня спас, — Джаспер попытался улыбнуться в ответ, и это получилось, пусть и криво.
— Да, но Мара старалась не меньше меня, чуть было сама не полегла, ища лекарство, — Кларк положила руку на плечо Мары. Тот жест был тяжёлым, значимым. — Спасибо, что не умер сегодня. Едва ли кто-то это пережил бы.
— Да я и завтра не умру, — пообещал Джаспер, и его взгляд, всё ещё затуманенный, нашёл Мару.
Он смотрел на неё, видя не только синяки и ссадины, но и что-то ещё — тень пережитого ужаса, новую боль в её глазах. Взгляд его смягчился, стал узнающим. Таким, каким он смотрел на ту худенькую, вечно грустную девочку в узких коридорах Ковчега.
— Привет, красавица-Мара, — прошептал он. — Я скучал.
Слова были простыми, почти глупыми, но в них прорвалось что-то настолько тёплое и настоящее, что у Мары внутри всё оборвалось и потеплело одновременно. Это была связь с прошлым, которая не обжигала, а согревала.
— Я тоже, непоседа-Джаспер, — она сжала его руку чуть сильнее, а свободной ладонью осторожно коснулась его щеки. — Прости, что мы не успели поговорить тогда, в первый день.
— У нас будет ещё много времени на разговоры, — он смотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было обещание. Обещание выжить. Обещание быть рядом. — Обещаю.
— Так, группа спасателей, — бодрее, уже голосом лидера, сказала Кларк. — Ему нужен отдых и покой. Все на выход. Уже поздно.
И они, послушные, вышли — все, кроме Кларк и Монти. Выйдя на улицу, Мара вдохнула прохладный ночной воздух, и её взгляд сразу же выхватил из темноты одинокую фигуру. Беллами сидел на вывернутых корнях огромного поваленного дерева, вдали от костров и палаток, спиной к лагерю. Он смотрел не на звёзды, а куда-то в темноту леса, будто ожидая, что оттуда явится очередной ужас. Октавия, выйдя следом, тоже его увидела. Она на мгновение замерла, её лицо снова исказила судорога боли и обиды. Затем она резко развернулась и скрылась в своей палатке.
Разум Мары, всё ещё затуманенный алкоголем и усталостью, но обострённый до предела пережитым днём, подсказал ей идти. Не к палатке, не к ложному успокоению. К нему. Она пересекла лагерь, ощущая на себе тяжёлые взгляды тех, кто ещё не спал. Опустилась на корни рядом с ним, не говоря ни слова. Плечом к плечу в темноте.
— Как ты? — спросила она тихо, почти шёпотом, боясь разрушить хрупкую тишину.
— Паршиво, Веснушка, — так же тихо ответил он. Признание вышло у него легко, без обычной бравады. — Но это не страшно. Я был готов к подобному.
Он врал. Она слышала это по лёгкому напряжению в его голосе, по тому, как он избегал её взгляда. Он не был готов. Никто не может быть готов видеть, как тает в муках человек, за которого ты в ответе. Он снова прятался. За панцирь лидера, за маску циника, за уверенность, которой не было. И это злило её.
— Джаспер очнулся, — сказала она, не споря, просто констатируя факт, бросая его в пространство между ними как якорь. — Он справился.
— Вот как, значит, твой кавалер оказался сильнее, чем я думал, — в его голосе прозвучала знакомая, едкая нотка, но в ней не было прежней злости. Была усталая попытка вернуться к старым, понятным ролям. — И вы оказались сильнее. Вы молодцы.
Он повернул к ней голову. В темноте его глаза казались бездонными, в них отражался слабый свет далёких костров. Расстояние между их лицами внезапно сократилось до опасно малого. Воздух сгустился, наполнился невысказанным. Мара почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Он не мой кавалер, — тихо, но твёрдо сказала она, опуская взгляд на свои руки. — Прекращай так говорить. Завтра... завтра мне нужно в лес. Набрать ягод, орехов. Кореньев.
Она сказала это не как просьбу о разрешении, а как предупреждение. Как установление границ. Последнюю попытку избежать ссоры, которая уже висела в воздухе.
Беллами тяжело, с шумом выдохнул, закатив глаза. Жест был раздражённым, почти отчаянным.
— Нет, Мара. Сегодня умер Атом. Мы не можем знать, какие ещё ужасы там могут твориться. Вы спасли Джаспера, молодцы. Но теперь тебе нужно успокоиться. Прекратить так уверенно искать беду. Я даже готов простить тебе сегодняшний побег, если ты пообещаешь угомониться. Останешься в лагере.
И тут внутри неё что-то переломилось. Не алкоголь, не усталость. Та самая хрупкая, новая тишина, что родилась в ней утром, потребовала голоса.
— Нет, Беллами, — начала она мягко, без вызова, но с такой внутренней силой, что он насторожился. — Я не успокоюсь. Пойми, пожалуйста. Я не твоя собственность. И я не твоя проблема.
Она сделала глубокий вдох, набираясь смелости для следующих слов — самых страшных и самых необходимых.
— Прошу тебя, пойми. Мне не нужна твоя опека и забота. Я говорю это не как бунтующий подросток. Я прошу тебя посмотреть на ситуацию моими глазами. И принять её.
Она говорила и чувствовала, как её собственное сердце разрывается на части. Пальцы сами собой сплелись в тугой, болезненный узел. Этим она проводила черту. Рушила те хрупкие мосты доверия и близости, что они возвели за ночь в пещере, за минуту у озера. Ей было до тошноты страшно от этого трепета, что пробегал по коже при его взгляде. Она боялась последствий этой привязанности в мире, где Атом мог превратиться в обожжённый комок из боли за считанные минуты. Где Октавия могла опустеть за один вечер. Привязываться здесь было смертельно опасно. А она привязывалась. С каждым его спасительным жестом, с каждым взглядом, в котором сквозь раздражение проглядывало что-то иное, её израненное сердце, так истосковавшееся по покою и безопасности, всё сильнее тянулось к нему.
И её душила ложь. Гора лжи про землян, про браслет, про Линкольна, про шёпот леса. Она не могла рассказать. Но и лгать ему, глядя в эти глаза, становясь всё ближе, она больше не могла. Необходимо было разорвать эту связь. Сейчас. Алкоголь дал ложную смелость, а боль дня — жестокую ясность.
— Вот как, — произнёс он. Голос его стал сухим, плоским, лишённым всяких эмоций. От этого стало ещё страшнее. — Ладно, Веснушка. Я услышал твою просьбу. Хорошо.
Он медленно поднялся, его тень накрыла её. Он смотрел сверху вниз, и в его позе была не мощь, а какая-то отстранённая усталость.
— Если моя, как ты сказала, опека и забота, тебе не нужны, я избавлю тебя от них. В таком случае дай мне слово. Одно. Ты не навлечёшь опасность на лагерь своими действиями.
Мара чуть скривила губы. Горькая усмешка. Конечно. В его глазах она так и осталась проблемой. Неуравновешенной, слабой девчонкой, чьи порывы могут погубить всех. Её боль, её страх, её дар — всё это лишь факторы риска для всеобщей безопасности.
— Обещаю, — сказала она, поднимаясь на ноги.
Очередная ложь. Самая горькая, сорвалась с ее губ так просто и уже так привычно. Потому что она не знала, чем обернутся её выборы. Чем обернётся правда о ней самой.
Она встал, развернулась и пошла прочь. Не оборачиваясь. Она чувствовала, как её щёки обжигают слёзы — тихие, бессильные, полные ярости на себя, на него, на этот невыносимый мир. Очередной выбор, навязанный обстоятельствами. Выбор в пользу силы, которая требовала одиночества. Ради знаний, ради выживания, ради... его же безопасности. Ей хотелось обернуться, крикнуть, чтобы он остановил её, силой заставил остаться, доказал, что она для него — не просто «проблема лагеря». Но она лишь стиснула зубы и шла вперёд, к палатке, глотая солёную горечь.
В палатке её встретил встревоженный взгляд Октавии. Шарлотты не было — вероятно, Кларк забрала её к себе.
— О боже, Лисичка, что произошло? — Октавия приподнялась на локте, и в её глазах, ещё недавно пустых, снова вспыхнула искра живой тревоги. За подругу.
Мара не ответила. Она просто рухнула рядом с ней на разбросанное на земле тряпьё, и её тело содрогнулось от новых рыданий. Отчаяние было слишком глубоким. Она уткнулась лицом в холодную ткань, шепча что-то несвязное о своей глупости, о невозможности выбора, о том, как больно — быть собой. Октавия не стала расспрашивать. Она просто обняла её, прижала к себе и начала гладить по волосам — так же бережно, так же без слов, как Мара делала это для неё всего несколько часов назад. Круг замкнулся.
А Беллами ещё долго сидел на корнях, смотря в ту точку темноты, где растворилась её фигурка. Внутри него бушевала странная, незнакомая буря. Не просто злость на её непослушание. Не просто раздражение. Это была ярость, перемешанная с чем-то похожим на боль. На предательство. «Я не твоя проблема». Но она ошибалась. Она стала проблемой. Его личной проблемой. Проблемой, которая вползала в мысли, когда он должен был планировать оборону, которая заставляла сердце сжиматься в странном тревожном ритме, когда её не было на виду. Он тщетно пытался убедить себя, что всё его внимание к ней — ради лагеря, ради Октавии. Но это была ложь, и он знал это. Он сам себе врал.
Ему нужно было заглушить этот хаос внутри. Выпустить пар. Он встал и направился к костру, где смеялась кучка девушек. Его взгляд выхватил знакомую тёмную голову, наглую улыбку. Он подошёл, сказал что-то резкое, она ответила с вызовом. Через пять минут он уводил её в свою палатку, движимый не желанием, а слепой, животной потребностью что-то сломать, забыть, почувствовать хоть что-то простое и грубое.
Прошлой ночью Мара засыпала без кошмаров, прижавшись спиной к его груди, и его дыхание было самым надёжным щитом от ужасов мира.
Этой ночью она засыпала в объятиях своей подруги, его сестры, а в груди у неё ныла свежая, глупая рана, будто она сама вырезала из себя что-то важное.
Прошлой ночью Беллами бережно держал во сне хрупкую, упрямую Веснушку, чувствуя странное спокойствие.
Этой ночью он сжал в объятиях другую, и её громкий смех, её прикосновения не могли заглушить тихий шёпот сожаления и пустоты, что гудел у него в висках.
И пока его спутница что-то задорно шептала ему на ухо, лес, за стенами палатки, шептал Маре о вечном круговороте жизни и смерти. Но ноющая, тупая боль в её груди была громче любого шёпота.
А следующим утром в лагере проснулись все. Кроме Уэллса. Сына канцлера Джахи.