Песнь крови
Воздух в челноке пах старой кровью, антисептиком и сладковатым запахом гноя, который не выветривался, въевшись в металлические стены. Солнечный свет, пробиваясь сквозь завешанный вход, разрезал полумрак пыльной золотой полосой, в которой танцевали мириады частиц. В этой полосе лежал Джаспер. Его лицо, еще недавно залитое смертельной восковой бледностью, теперь отливало слабым персиковым оттенком — призраком жизни, вернувшейся по тончайшему капилляру надежды.
Мара присела на корточки рядом, стараясь не скрипеть ботинками по полу. Ее тень легла на него, и он медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, но осознанным. Это уже была победа.
— Ну как ты, непоседа? — голос её звучал хрипловато от усталости, но в нём пробивалась живая нота. Лёгкая, почти неуловимая улыбка коснулась её губ — хрупкий цветок, выросший на выжженной земле её души. — Уже осознал всю прелесть происходящего?
Улыбка, коснувшаяся её губ, была хрупкой, как первый иней. Но она была искренней. Со вчерашнего вечера Джаспер явно ожил. Дыхание стало ровнее, взгляд — менее стеклянным. Непонятные водоросли, это чудо, которое Кларк, Финн и Уэллс принесли из леса, сработали. Внутри что-то ёкнуло — смесь гордости и леденящего страха. «Вот бы узнать, что ещё скрывает эта земля. И какой ценой». Они с Кларк сотворили чудо, за которое боролись три долгих, выматывающих душу дня. Три дня, где врагом была не только смерть, точившая жизнь Джаспера, как червь древесину, но и растущее, плотное, осязаемое недоверие лагеря. С шепотками за спиной: «Пустая трата ресурсов». Со взглядами, полными раздражения, а не сострадания. В этом новом мире милосердие стало роскошью, а надежда — опасной иллюзией, за которую приходилось платить кровью и потом.
И это пугало сильнее любого землянина. Новый мир и без того был гигантской пастью, полной невиданных зубов: таинственный Туман, стирающий плоть; хищные твари, чьи крики разрывали ночь; и сами земляне — призраки в листве. Как бороться с внешними угрозами, если за твоей спиной в любую секунду может оказаться нож, брошенный рукой того, с кем ты делил скудный паёк на Ковчеге? Опасность здесь пряталась не только за вековыми стволами. Она змеилась между палатками, таилась в коротких взглядах, прорастала, как ядовитый плющ, в сердцах тех, кого она когда-то считала просто соседями.
Прошлой ночью не стало Уэллса. Сына канцлера. Его нашли у самых ворот, в двадцати шагах от относительной безопасности лагерных стен. Убили тихо, подло, одним точным ударом в шею. Так близко. Так наглядно. Смерть перестала быть абстракцией из учебников по анатомии. Она стала тенью, что теперь ложилась на каждый камень, на каждое лицо.
— Уж поверь, все прелести этого мира я познал одним из первых, — он попытался рассмеяться, но звук превратился в хриплый выдох, а на лице застыла гримаса боли. Он скривился, ладонь непроизвольно потянулась к груди, к тому месту, где плоть ещё помнила укус копья. Рана затягивалась, но память о боли — та, что грызет изнутри, — останется надолго. — А теперь рассказывай о своих приключениях, Мара. Весь твой вид кричит, что там, снаружи, была не самая приятная сказка. Которую я, лежа тут, благополучно проспал.
Она отвела глаза, будто изучая трещину на металлической стене. Глоток воздуха застрял в горле, горький и комковатый. Рассказ, который ей предстояло выдать, был не историей, а монументом её лжи. Каждое слово в нём будет фальшивым, каждое предложение — ловушкой для неё самой. Ей физически тошнило от необходимости снова прятать правду за дешёвыми декорациями побега. Так хотелось, чтобы с её потрескавшихся губ сорвалось не это. Чтобы она могла излить кому-то этот водоворот страха и изумления: о шепоте листьев, о даре, что жжёт изнутри, как раскалённый уголёк, о Линкольне и его пугающих словах. Но она была заложницей их мира, мира чисел и стальных болтов. Они, выросшие под искусственными звёздами, никогда не поймут. Они объявят её безумной. А безумных здесь либо бросают, либо убивают. Она и сама бы не поверила, если бы Земля не вцепилась в неё когтями, не заставила слушать.
— Джаспер, это... — голос сорвался, стал тише. Она поймала себя на том, что теребит пустое запястье левой руки. Гладкая кожа там казалась чуждой, словно шрам от ампутации. — Долгая история. Жуткая. И я... я пока не готова к ней возвращаться. Прости.
Стыд накрыл её с головой, тяжёлый и липкий, как смола. Все эти дни, пока он метался в лихорадке на грани жизни и смерти, она мысленно разговаривала с ним. Представляла, как когда он очнется, она будет болтать обо всём на свете, прям как сам Джаспер в детстве, когда он, такой же долговязый и неуклюжий, был её щитом от насмешек. Его слова тогда зашивали её детские раны. А теперь она не могла дать ему даже крупицы правды. Ради собственного выживания, ради этого проклятого благословенного дара, она строила стену. Кирпичик за кирпичиком, ложь за ложью. Она стала тем, кого всегда презирала — лжецом, прячущимся за удобные полуправды.
— Эй... эй, — его голос, слабый, но тёплый, вывел её из омута самобичевания. Он с трудом приподнял руку — движение давалось ему дорогой ценой — и положил ладонь на её щеку. Кожа его пальцев была шершавой, но тепло от неё было настоящим, единственно осязаемым якорем в этом шторме. — Тебе не стоит извиняться. Знаешь, вряд ли я сам захотел бы кому-то рассказывать, как меня пронзили копьём, словно букашку для коллекции. Я уже уловил суть — здесь сплошные кошмары. Но ты жива. Вот что главное. Что бы там ни было, ты справилась. И сейчас сидишь тут, со мной, красавица.
Красавица. В детстве это было просто словом, одним из многих в его беззаботном словаре. Сейчас же оно прозвучало не как комплимент, а как констатация факта хрупкого, израненного, но упрямого чуда — её существования здесь и сейчас. От этого неловкого, неуместного тепла, разлившегося по щекам, она почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Уголки её губ дрогнули, потянулись вверх в нервной, вымученной полуулыбке. Чтобы скрыть смятение, она накрыла его руку своей. Её пальцы были холодными, будто она только что держала лёд.
И в этот момент снаружи, по металлическому настилу, гулко, словно удары сердца гиганта, раздались шаги. Тяжёлые, размеренные, несущие в себе вес непростых решений и ночей без сна. Пульс Мары синхронизировался с этим ритмом, превратившись в паническую дробь барабана в висках. Она знала. Знакомый скрип подошвы о ребристый металл, знакомый интервал между шагами — неторопливая поступь уверенного в себе хищника.
Беллами.
Он появился в проёме двери, заслонив собой слепящий прямоугольник солнечного света. Он вошёл не сразу, остановившись на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Его тёмные глаза, казалось, впитывали весь скудный свет в помещении, делая их бездонными. Взгляд скользнул по ней, задержался на Джаспере, и затем, будто наткнувшись на невидимое препятствие, вернулся к её лицу. К её щеке, где по-прежнему лежала её рука, прикрывающая его ладонь.
Тишина в челноке стала густой, звенящей. Мышцы на скулах Беллами заиграли под загорелой кожей, челюсть сжалась. Его глаза потемнели, в них промелькнуло что-то стремительное и непонятное — вспышка, которую Мара не успела расшифровать.
Она инстинктивно дёрнулась назад, будто её коснулись раскалённым железом. Её рука соскользнула с руки Джаспера, разорвав хрупкий контакт. В ушах зазвенело, и жар, ещё не спавший с щёк, вспыхнул с новой, унизительной силой. Перед глазами поплыли обрывки вчерашнего: его лицо в лунном свете у озера, жёсткость его пальцев на её плечах, её же собственные слова, вырвавшиеся из глубины отчаяния: «Мне не нужны твоя опека, твоя забота.» Они висели между ними теперь — невидимая, колючая стена. И этот миг простой человеческой нежности с Джаспером стал предательством их негласного, болезненного договора о дистанции. Стыд, жгучий и едкий, поднялся из желудка к горлу. И под ним — та глупая, предательская тоска по тому чувству мимолётной безопасности, что она ощущала, засыпая в той пещере, под защитой его тела и его гнева.
Джаспер, уловив перемену в атмосфере, медленно повернул голову. Увидев Беллами, он лишь слабо приподнял руку в немом приветствии.
— Мне пора, Джаспер. Ягоды сами себя не соберут, — выдохнула Мара. Она не встала — она сорвалась с места, как перепуганная птица, и вылетела из челнока, проскочив мимо Беллами в сгусток смущения и паники. Она чувствовала, как его взгляд прожигает ей спину, но не обернулась. Обернуться — значит увидеть в его глазах то самое осознание, которое было для неё страшнее любого обвинения.
Лагерь встретил её хаотичной, лихорадочной энергией. Смерть Уэллса не парализовала их — она завела, как пружину, до предела. Воздух вибрировал от сдержанных голосов, стука молотков, скрежета металла по дереву. Запах страха смешивался с запахом пота и сырой земли. Смерть канцлерского сына прямо у стен стала холодным душем, смывшим последние намёки на беспечность. Теперь каждый камень, каждое дерево, каждый тень от шалаша виделись потенциальной засадой.
Она пробиралась сквозь эту человеческую муравьиную колонию, виляя между подростками, натягивавшими новые колья на укрепления. Их лица были озабоченными, решительными. Даже маленькая Шарлотта, с лицом, слишком серьёзным для её лет, усердно таскала связки прутьев. Этот всеобщий порыв к обороне был прекрасен и ужасен одновременно. Он сплачивал, но сплачивал вокруг идеи осады, превращая их из исследователей в крепостных, ожидающих штурма.
Взгляд Мары наткнулся на Кларк. Девушка стояла, склонившись над грубой ловушкой из заострённых кольев, её пальцы ловко и методично связывали верёвкой скользкие от смолы жерди. Солнце высветило бледность её кожи, синеватые тени под глазами. В её позе не было ни капли вчерашней уверенности. Была только усталая, неподъёмная тяжесть. Тяжесть выбора, который легче не становится, как бы часто его ни приходилось делать.
Мара почувствовала, как внутри неё сжимается холодный, острый комок стыда. Прошлой ночью Мара слышала шёпот леса. Он был тревожным, назойливым, как зубная боль. Он намекал на тень, скользнувшую за пределы лагеря. Но она, увязшая в собственных эмоциональных тисках, в боли от разрыва с Беллами, проигнорировала его. Предпочла выплакаться в плечо Октавии, утонуть в собственном смятении, вместо того чтобы слушать. Её дар, её проклятие — и она использовала его как подушку для своих слёз, пока кто-то умирал в двадцати шагах от неё.
«Больше — никогда», — прошептала она про себя, и слова стали клятвой, выжженной калёным железом на совести. Она уничтожит в себе всё мягкое, жалостливое, слабое, и, если понадобится, живое. Станет инструментом. Орудием выживания. Холодным и острым, как лезвие.
Почти у самого выхода, где частокол сменялся ещё не расчищенной чащей, её резко дёрнули за руку, утащив за угол полуразвалившейся палатки. Запах влажного брезента и плесени ударил в нос. Мара инстинктивно вскрикнула и приготовилась ударить, но взгляд упал на тонкие, сильные пальцы, а затем — на лицо.
Октавия.
Её подруга стояла, прижавшись спиной к грубой ткани палатки. На её лице не было и следа недавней детской восторженности. Оно было словно высечено из мрамора — бледное, с резкими тенями под скулами. Тонкие брови сошлись у переносицы в острую, недовольную стрелу. Губы были сжаты в белую ниточку. В её позе читалась не злость, а холодная, требовательная ярость хищницы, загнавшей добычу в угол.
— Я жду объяснений, Лисичка, — её голос был тихим, но в нём звенела сталь, прошедшая закалку в огне потерь. Она шагнула ближе, сокращая дистанцию до минимума. Дыхание Октавии, тёплое и частое, касалось лица Мары. — Если думаешь, что можешь обманывать других — милости прошу, обманывай. Но не меня. Ты никогда не умела лгать, и Земля не прибавила тебе таланта. Я жду правды, Мара. Сейчас же.
— Понятия не имею, о чём ты, О, — Мара отвела глаза, уставившись на трещину в почве у своих ног. Ложь вышла плоской и безжизненной, как дохлая рыба, выброшенная на берег.
Жар стыда и страха снова опалил её изнутри. Она нервно закусила губу, и старая корочка на ране поддалась, выпуская капельку крови — медную, солоноватую на вкус. Она попыталась мягко вывернуть руку, но хватка Октавии лишь усилилась. Пальцы впились в плоть, обещая синяки.
— Ах, не понимаешь?! — голос Октавии сорвался с шёпота, став низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Напомню: это я помогла тебе тогда сбежать из лагеря, когда ты вернулась без браслета, с моим братом и трупом Атома в придачу. Я прикрывала тебя в тот день и никому не сказала, где ты! Я держала тебя ночью, когда ты заливалась слезами и несла несвязный бред про предназначение, судьбу, выбор и ложь! — каждый акцент был как удар хлыста. — Не делай из меня дуру, я видела, как после пробуждения Джаспера ты пошла к Беллами! — её рука сжалась так, что кости Мары хрустнули. — Мой брат не полный ублюдок, но, если он тебя обидел, заставил снять браслет или что ещё хуже — я должна знать! Я имею на это право! Ты моя подруга. Я имею право знать, что с тобой происходит! Мара, ты сама на себя не похожа. Ты таешь на глазах, как свеча!
Злость в её голосе вдруг треснула, и сквозь неё прорвалась голая, незащищённая мольба. Эта уязвимость ударила Мару больнее любых обвинений. Ком подкатил к горлу, сдавил дыхание. Лавина лжи, которую она так тщательно строила, готова была рухнуть и похоронить её под обломками доверия. Мозг, отчаянно ища хоть какую-то опору, ухватился за единственную ниточку полуправды в словах Октавии.
— Мы с Беллами... повздорили. Сильно, — вырвалось у неё, и в этих словах была такая искренняя боль, что Октавия слегка ослабила хватку. — Но он не имеет никакого отношения к браслету. Это... это был мой выбор. И да... — она вдохнула полной грудью, набираясь воздуха для прыжка в пропасть. Голос её стал тише, срываясь на шёпот. — У меня есть чувства к твоему брату. Только не говори ему, Октавия, умоляю. Именно поэтому я попросила тебя прикрыть меня и сбежала в лес, где они охотились. И именно поэтому я сняла браслет.
Как только слова слетели с губ, Мара мысленно ударила себя по лбу и отхлестала по щекам. Это была чудовищная, смехотворная, отчаянная ложь. Но в ней, как в кривом зеркале, отражались осколки правды: они и вправду повздорили; в ней и вправду бушевало что-то тёмное и неконтролируемое по отношению к нему. Она поставила всё на детскую доверчивость подруги, на её желание видеть мир в романтическом флёре, которого здесь было меньше, чем воздуха под куполом Ковчега.
Рука Октавии разжалась и медленно упала вдоль тела, будто отключилась. Её глаза, широко распахнутые, выражали полнейшее недоумение. Она молча хлопала ресницами, переваривая услышанное, пытаясь сложить разрозненные пазлы в картину, которая хоть как-то укладывалась в голове. И, как ей казалось, эти слова объясняли все странности в поведении подруги.
— Ох... — выдохнула она наконец, и это был звук полного крушения её прежних представлений.
— Октавия, только дыши, — автоматически сказала Мара, чувствуя себя последней дрянью.
— Я, конечно, догадывалась, что вы... слегка сблизились. И даже чувствовала, что в этом есть и моя вина, что я толкала вас друг к другу. Но чтобы так... — она сделала ещё один глубокий, дрожащий вдох. — Это же... замечательно! Белл, конечно, тот ещё пройдоха с головой, забитой опилками и манией величия, но я уверена, он не был бы так одержим твоей безопасностью, если бы ты ему была безразлична! Я думаю, мы можем...
— Так-так, Октавия, притормози! — Мара замахала руками, прерывая поток слов, который грозил снести все её шаткие логические построения. — Мы ничего, повторяю, ничего не можем и не будем делать. Давай поставим этот вопрос на гигантскую, космическую, паузу хотя бы до вечера. Ты хотела правды — я её тебе дала. Мне нужно в лес, я присмотрела там саженцы лечебного растения, которые хочу пересадить ближе. Да и ягоды с орехами сами себя не соберут, — она торопливо показала на походную сумку через плечо, свою единственную броню. — И, умоляю тебя всеми богами, О! Рот на замок. Ничего не делай. И ни в коем случае не лезь к нему с расспросами! — она пригрозила пальцем, глядя подруге прямо в глаза, пытаясь вложить в взгляд всю серьёзность положения.
— Да, конечно, — Октавия кивнула, и в её глазах зажегся новый, заинтересованный огонёк, сменивший прежнюю ярость. — Но вечером мы это обсуждаем! Тебе не сбежать.
Сдавшись с тяжёлым сердцем, Мара обошла подругу и юркнула в зелёную чащу, как мышь в нору. С каждым шагом вглубь леса она всё сильнее корчила себя. «Идиотка. Наивная, глупая идиотка». Она заменила одну тайну на другую, возможно, ещё более взрывоопасную. Она сделала Беллами центром своей лжи, превратила свои чувства — смутные, хаотичные, непонятные даже ей самой — в разменную монету. И теперь внутренний голос, тот самый, что всегда шептал о её никчёмности, ядовито зашипел: «Ты связала себя по рукам и ногам. Октавия не успокоится. Она будет строить планы, намекать, подталкивать. И рано или поздно он узнает. И тогда... тогда стена между вами станет не из льда, а из огня. Ты посеяла ветер. Пожнёшь бурю»
Лес принял её в свои объятия не как гостью, а как неофита, вернувшегося в лоно. С того момента, как стальной обруч браслета перестал сдавливать её запястье, мир вокруг преобразился. Раньше это был сплошной, оглушительный рёв — голоса деревьев, трав, камней, насекомых сливались в невыносимый гул, грозящий снести крышу сознания. Теперь же она научилась ставить границу. Шёпот леса не давил, а ласкал периферию её разума, как отдалённый шум прибоя. Он был фоном, живой, дышащей тканью мироздания, в которой она была... не госпожой, нет. Скорее, внимательным слушателем.
Она вышла на небольшую поляну, спрятанную за стеной вековых дубов, чьи стволы были подобны колоннам забытого храма. Солнце пробивалось сквозь полог листвы, рисуя на земле причудливые золотисто-зелёные узоры. Воздух был густым и сладким от запаха хвои, влажной земли и цветущих где-то неподалёку медоносов. Мара замерла, закрыла глаза и вслушалась. Лес не сигналил тревогой. Не было в шепоте и знакомой, спокойной ноты присутствия Линкольна. Значит, время было её.
Пока она бродила по поляне, её взгляд, выхватывающий знакомые очертания, остановился на ярко-жёлтых звёздочках, выглядывающих из розетки морщинистых листьев. Первоцвет. Сердце её екнуло от чистой, неподдельной радости открытия. Она почти бегом подбежала к растению и рухнула на колени, не чувствуя ни жесткости земли, ни влажности мха. Её пальцы с благоговением коснулись бархатистых лепестков. Растение не просто росло — оно пело ей тихую, простую песню о солнце, воде и крепости корней. Мозг, натренированный годами изучения архивных баз данных Ковчега, выдавал информацию: отвар из сушёных листьев и цветов — лёгкий противовоспалительный эффект, помощь при кашле, источник витаминов. Не панацея, но ещё один кирпичик в хлипкую стену их выживания.
Она аккуратно сорвала несколько цветущих кистей, оставляя самые сильные растения нетронутыми, мысленно благодаря лес за дар. Бережно укладывая свою добычу в сумку, она вдруг почувствовала едва уловимое изменение в симфонии леса. Шёпот не стал громче, но в его ровном течении появилась чужая нота. Лёгкая, почти невесомая вибрация чужого присутствия, осторожного, но уверенного. Она замерла, превратившись в слух и интуицию. И, ведомая тончайшей нитью этого ощущения, медленно повернула голову налево.
Из-за завесы папоротников и молодого подлеска, бесшумно, как тень, вышел Линкольн.
Мара встала, смахивая с колен прилипшие травинки. Внутри неё заструилось нетерпение, смешанное с жгучим любопытством. Она жаждала знаний, как иссохшая земля — дождя. Они были ключом к контролю, к силе, к пониманию себя. И ещё ей отчаянно нужно было спросить. Спросить о том, что не давало покоя с утра.
— Ты пришёл, таинственный наставник, — сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти невесомая улыбка.
Он был единственным, кто знал. Кто видел её не как слабую девчонку с Ковчега, а как Слышащую. Дитя Леса. Пусть его мотивы оставались туманными, пусть он держал дистанцию, но он протянул руку, когда все остальные либо отворачивались, либо пытались загнать в рамки. Его совет сработал. Она выстояла в Тумане, не сломалась.
— А ты выжила в тумане, Дитя Леса. Справилась, — его голос, грубоватый, с непривычными гортанными обертонами, звучал как голос самого леса. — Ты пришла. Знала, что я найду.
— Да, пришла, — кивнула она, и тут же выложила вопрос, который жёг её изнутри. — Ваши люди убили нашего человека, Линкольн. Уэллса. Так ведь?
Его бровь, тёмная и широкая, медленно поползла вверх. Он склонил голову набок, и в его взгляде промелькнула тень раздумья — не о факте, а о том, какую долю факта можно ей открыть.
— Не слышал о таком, — сказал он наконец, и слова его были взвешены, как камни на весах. — Не думаю, что это они. Ищи убийцу среди своих. Ты услышала его?
Вопрос о «слышании» был задан вскользь, почти риторически, но другие его слова пронзили Мару насквозь. «Ищи убийцу среди своих». Слова повисли в воздухе, обрастая ледяными шипами. Значит, земляне не при чём. Значит... значит, убийца в лагере. Кто-то из тех, с кем они делили паёк, с кем вместе укрепляли стену. Ладони её мгновенно покрылись холодным, липким потом. Мозг, игнорируя вопрос Линкольна, лихорадочно начал перебирать лица: Мерфи с его вечной злобой, кто-то из угрюмых парней из компании Беллами, которые мнили, что им можно всё... Обиженных и злых было слишком много.
— Ты слышишь, но этого мало. Нужна практика. Тебе необходимо очищать разум, чтобы голос стал чётче. Тогда голос станет не господином, а инструментом, — его слова вернули её из пучин подозрений на поляну, в настоящий момент.
— Очистить разум? И что ты предлагаешь, медитировать? — вырвалось у неё с нервным, срывающимся смешком. Сарказм был её последним щитом.
Линкольн лишь медленно, как вековой дуб, кивнул, не меняя серьёзного выражения. В голове Мары бушевала буря невысказанных вопросов. Кто он такой? Почему помогает? Откуда знает про Детей Леса? Он такой же, как и она? Или знает кого-то, кто несет похожее бремя? Но слова застревали в горле. Доверие между ними было тонким, как паутина, и один неверный шаг мог его порвать. Он всё ещё смотрел на неё как на диковинку, на опасную и непредсказуемую.
Он жестом, властным и не терпящим возражений, указал на траву перед ним. Она саркастично хмыкнула, но, стиснув зубы, опустилась на землю. Поза была неудобной, колени упирались в камни.
— Очисти разум. Вслушайся. Попытайся разобрать, что именно он хочет тебе сказать. Позволь ему пересечь ту границу, которую ты отчертила. Приоткрой её, но не пропускай, — его инструкции звучали как заклинания древнего, забытого ритуала.
Мара закрыла глаза. Вдох. Выдох. Ничего, кроме собственного учащённого дыхания и стука сердца. Лес шумел где-то далеко, за толстой стеклянной стеной. Она попыталась сконцентрироваться, но мысли, как стая испуганных птиц, метались в голове: лицо Октавии, полное новых планов; каменный взгляд Беллами в дверном проёме; бледное лицо Кларк над ловушкой; загадочный убийца, который сейчас, возможно, смотрит на неё из-за дерева... Тишины не получалось. Получался только хаос её страхов.
— Ты думаешь. Отпусти их. Позволь чувствовать, — голос Линкольна был ровным, как поверхность глубокого озера.
— Не могу! — выдохнула она с раздражением, открыв глаза. — У меня не выходит! Он говорит лишь тогда, когда хочет сам. Я не могу просто... включить его!
И в этот самый миг из зелёной чащи в стороне раздался оглушительно громкий, неестественный хруст — будто кто-то наступил на сук специально, чтобы его услышали. Потом ещё один, ближе.
Линкольн мгновенно насторожился, его тело напряглось, как у хищника, уловившего запах крови. Он вопросительно взглянул на Мару. Она, читая его взгляд, лишь растерянно помотала головой: «Нет. Лес молчит. Ничего не чувствую».
— Я проверю. Возможно, животные. Останься, — бросил он и, не дожидаясь ответа, растворился в листве, двигаясь бесшумно, как призрак.
— Но... — начала было Мара, вспомнив, что однажды почувствовала хищника, но его уже не было.
Она осталась одна. Секунды тянулись, как расплавленная смола. Она сделала несколько нервных кругов по поляне, прислушиваясь. Тишина. Слишком громкая тишина. И затем — оттуда, куда он ушёл, донёсся глухой, мягкий звук удара, и сразу за ним — тяжёлое падение тела на землю.
Адреналин ударил в виски, превратив страх в острый, ясный холод. Мара закусила губу до крови, сделав ещё один круг, и, не в силах сдержаться, рванула в ту сторону. Она продиралась сквозь кусты, ветки хлестали её по лицу, цеплялись за одежду.
И вот она увидела.
Линкольн лежал на спине без сознания, его могучее тело казалось беспомощным и неестественным на фоне мхов. А над ним стояла... женщина.
Она была высока и статна, облачена не в грубые шкуры или броню, а в лёгкое платье цвета воронова крыла, которое струилось по её фигуре и по земле, словно живая тень. Осанка её была безупречно прямой, царственной. Руки, от кончиков длинных тонких пальцев до локтей, были испещрены страшными, причудливыми шрамами — не ранами войны, а ритуальными отметинами. От ключиц по плечам струились чёрные, замысловатые узоры, похожие на таинственные письмена. Волосы, чернее ночи, волнами спадали до талии. На голове красовался не венец, а нечто большее — металлическая обруч из переплетённых, острых как бритва шипов, будто корона из застывшей боли. На поясе висел единственный кинжал в простых ножнах. Ни доспехов, ни щита. Она стояла здесь, в сердце дикого, смертоносного леса, с таким безупречным, леденящим спокойствием, будто это был её тронный зал.
Её лицо, хранящее следы прожитых лет и бесчисленных бурь, исказила улыбка. Но это была не улыбка радости или приветствия. Это был оскал фанатика, в чьих глазах плясали отражения костров, горящих не от дров, а от иной, тёмной веры. Глаза её были тёмными, как дно колодца, и в их глубине горел холодный, нечеловеческий огонь.
Женщина медленно, почти грациозно, сделала шаг навстречу Маре, слегка склоняясь, чтобы заглянуть ей прямо в глаза. Расстояние между ними сократилось до дыхания. Мара почувствовала исходящий от неё холод, запах крови, сухих трав и чего-то металлического, острого.
— Вот я и добралась до тебя, малышка, — прошептала женщина, и её голос был низким, хрипловатым, будто скрипом старого дерева. В нём не было ни капли тепла. — Ты пела мне так громко, так настойчиво... что я просто не могла дождаться нашей встречи.