Потеря контроля
Воздух в лагере был густым, как бульон, сваренный из запахов земли, пота и страха. Мара развешивала пучки ромашки и зверобоя на веревке, натянутой между их палаткой и кривым соседним столбом. Каждое движение было механическим, ритуальным: вдох — прищепка, выдох — следующий пучок. Но её пальцы дрожали, едва заметно, словно под кожей бились крошечные птички, пойманные в ледяную клетку груди. Взгляд, остекленевший и невидящий, был прикован не к хрупким стебелькам, а к той точке, где стена листвы за лагерем сгущалась в непроглядную, подозрительную тень. Каждый шорох оттуда заставлял её сердце сжиматься в ледяной комок. Она жила в двух мирах одновременно: здесь, с травами и их призрачным ароматом, и там — в воспоминаниях, от которых по спине бежали мурашки.
Лес тогда не шумел. Он замер. Давление в ушах нарастало, будто её опустили на дно глубокого, беззвучного океана. Воздух стал тягучим, сладковато-гнилостным, словно перед грозой, которая никогда не наступит. Женщина стояла неподвижно, а вокруг неё мир искривлялся. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны, словно обтекали её, не смея коснуться черного платья. Она была не частью пейзажа — она была его изъяном, дырой в самой реальности.
— Кто вы? — голос Мары сорвался с губ хриплым шепотом. Обратиться на «ты» к этому созданию было бы кощунством. Она источала древность. Не ту, что у камней, а ту, что у заброшенных алтарей, на которых когда-то что-то приносили в жертву.
Безумие в чёрных, как уголь, глазах женщины было не хаотичным, а упорядоченным, как ядовитые кристаллы, расставленные в причудливую ловушку. Зрачки методично, с наслаждением скользили по лицу Мары, будто читая старую, знакомую книгу. Её губы растянулись в улыбке, обнажив слишком ровные, слишком белые зубы. Улыбку паука, увидевшего муху.
— Не так важно, кто я, как важно то, зачем я пришла, малышка. — Голос. Вот что сводило с ума. Он был низким, шелковистым, обволакивающим. В нём слышался шелест змей по сухим листьям, потрескивание костра под котлом и что-то ещё... детский лепет? Колыбельная? Мозг Мары, пытаясь расшифровать этот коктейль, давал сбой. Её тошнило от противоречий.
Кровь в жилах Мары не просто застыла — она кристаллизовалась, превращаясь в миллионы ледяных игл, протыкающих сосуды изнутри. Лес вокруг них сдвинулся. Раньше он был просто пространством — угрожающим, но нейтральным. Теперь вся его мощь, вся его темная, дышащая жизнь сконцентрировалась за спиной этой женщины. Воздух стал вязким, как сироп, и ядовитым. Каждый вдох обжигал легкие не кислородом, а чистой, дистиллированной угрозой. Мысли в голове Мары превратились в стаю перепуганных мышей, метавшихся в черепной коробке. Одна часть её, примитивная и трусливая, вопила: «Беги!» Другая, привязанная нитями долга и внезапной жалости, цепенела: «Не бросай Линкольна».
— Но, впрочем... — женщина сделала шаг. Не шаг — плавное перемещение, будто она не шла, а её несли невидимые руки. Её чёрное платье, сшитое из чего-то грубого и в то же время податливого, не шелестело. Оно поглощало звук, как болото. — знание моего имени не будет для тебя лишним. Агата, девочка. Вырежи его себе на внутренней стороне черепа. Я пришла за тобой. Ты пела мне... О, как ты пела. Громко, сладко, безумно. Чистая кровь, необузданная энергия леса, что бьёт ключом в твоих жилах... Такой аромат. Он манит издалека. Я когда-то пахла так же.
Мара отступила, споткнувшись о собственные ноги. Агата приближалась не шагами, а плавным смещением реальности, как тень от тучи. Задыхаясь, Мара отшатнулась так резко, что пятка намертво зацепилась за коварный, скользкий корень. Удар о землю был жёстким и унизительным. Воздух с силой вырвался из лёгких, оставив её лежать, беспомощную, как птенец, выпавший из гнезда.
— Ну, тише... Тише, дитя, — голос Агаты стал сладким, медовым, проникающим прямо в мозг, минуя уши. — Не стоит бояться меня. Я пришла не вредить, а спасти.
— Спасти? — эхо собственного голоса прозвучало для Мары глупо и далёко.
Ей следовало вскочить, отползти, убежать. Но её тело не слушалось. Оно было тяжёлым, чужим, парализованным не только страхом, но и этой навязчивой гармонией, что исходила от женщины. Агата возвышалась над ней теперь не просто физически. Она заполняла собой всё пространство, становилась осью мира. От неё исходил запах — не просто смерти или крови, а чего-то древнего: влажной земли после дождя; дыма от костра, на котором сжигали не поленья; и медной пряности, которую Мара позже с ужасом опознала бы как запах свежей, горячей крови.
— Да, спасти, — кивнула Агата, и её волосы, чёрные и густые, как водоросли в глубине, колыхнулись. Это движение было гипнотическим. — От них. От этих слепых щенков, что лают на луну, не понимая её свет. От того дикаря, что ползает по этой земле и думает, что владеет ею. Ты — семя редкого цветка среди сорняков. А я — садовница. И могу заставить тебя расцвести. Не просто выживать — царствовать.
— Мне не нужно... никакое спасение, — выдавила Мара. Её взгляд был прикован к глазам Агаты. Разорвать этот зрительный контакт было физически невозможно.
— Разве? — лицо женщины исказилось в преувеличенной, театральной гримасе удивления. Оно было красивым и ужасным одновременно, как маска древнего божества. — Зачем же ты тогда копошишься в грязи с этим... отбросом? — Она лениво, с откровенным презрением, махнула рукой в сторону Линкольна.
Глаза Агаты на мгновение сверкнули холодным узнаванием. Мара, цепляясь за эту деталь, заставила себя перевести дух. «Тяни время. Пока он не очнется».
— Вы... знакомы с ним?
— Ох... — Агата закатила глаза с таким видом, будто услышала особенно глупую шутку. — Этот дворняга вообразил себя пастухом, встретив одну потерянную овечку. Он думает, что может учить таких, как мы? Смешно. Право, смешно.
Её смех разорвал тишину леса. Это был не человеческий смех. Это был звук падающих камней, треск ломающихся веток, хохот хищницы, нашедшей добычу. Он вонзился в барабанные перепонки Мары и застрял там, вибрируя.
— В нас? — прошептала Мара, чувствуя, как последние опоры под ней рушатся. — Поэтому я... не услышала вас?
Новый приступ того леденящего душу хохота.
— О, глупышка моя ненаглядная, ты и правда ничего не знаешь. Лес не сторожит и не предупреждает. Он слушает. И отвечает тому, кто просит правильно. Кто говорит с ним на языке корней, боли и крови. Он многогранен. Он жесток. Он красив в своей жестокости, как обсидиановый клинок. Пойдём со мной. Я научу тебя его языку. Покажу тени, что прячутся за каждым деревом. Расскажу правду, от которой твой жалкий учитель прятал бы глаза. Я — эхо наших предков. И я зову тебя.
И она протянула руку. Руку, покрытую паутиной шрамов. Каждый шрам был историей, буквой на неизвестном языке — одни ровные, как от лезвия, другие рваные, будто от когтей или зубов. Искусство боли.
«Слишком часто мне протягивают руку», — пронеслось в голове Мары абсурдной, оторванной мыслью. Всё внутри неё кричало, чтобы она отползла, вцепилась в землю, завыла от ужаса. Но её сознание, и так треснувшее от перегрузок, от постоянного гула и кошмаров, теперь просто... отключилось. Воля испарилась, как роса на солнце. Она наблюдала за собой со стороны, как маленькая девочка в цирке, заворожённо глядящая на фокусника.
Её пальцы, холодные и нечувствительные, сами вложились в ладонь Агаты. Прикосновение было шокирующим — кожа женщины оказалась неожиданно горячей, почти обжигающей, и грубой, как кора столетнего дуба. С невероятной, плавной силой Агата подняла её, будто Марa весила не больше охапки сухостоя. И встала за её спиной, положив руки на её плечи. Дыхание Агаты, пахнущее полынью и чем-то металлическим, обожгло ухо.
— Назови мне своё имя, малышка. Подари его мне.
— Мара...
— Ма-ра... — Агата растянула имя, смакуя каждый звук. — Мара. Морена. Предвестница зимы, голода, тихого умирания всего живого. Имя древнее этих гор, малышка. Сама судьба вложила его в уста твоей матери. Как... символично.
Из складок платья она извлекла кинжал. Он был творением другого мира, другой эпохи. Ни холодный блеск стали Ковчега, ни грубые самоделки сотни, ни даже практичные клинки Линкольна не могли с ним сравниться. Рукоять была из тёмного, отполированного до зеркального блеска рога, инкрустированного камнями цвета застывшей крови и ночного неба. Лезвие, узкое и изогнутое, казалось, поглощало свет, а не отражало его. Агата вложила его в руку Мары. Тяжесть оружия была неожиданной, чужеродной. Основание жгло холодом, который проникал через кожу прямо в кость.
— Маленькое посвящение, малютка Мара. Докажи лесу, что ты готова слушать его истинный шёпот. Убей этого дикаря. Напои землю его кровью. И угости лес своей. Стань частью круговорота.
Агата обхватила своими шрамированными руками хрупкие запястья Мары. Движение было нежным, почти материнским. Она занесла руку девушки с кинжалом над её собственной, свободной ладонью. Лезвие коснулось кожи — и мир сузился до этой точки контакта.
Боль была острой, яркой, почти звонкой. Но за ней пришло нечто иное. Туман, уже клубившийся в сознании, сгустился до состояния ваты, заглушающей всё. Запах собственной крови, тёплый и медный, ударил в нос. Он пах... правильно. Он пах обещанием. Лес вокруг затих, а потом начал гудеть. Низкий, мощный, вибрационный гул, исходящий из-под земли, из стволов деревьев. Это не был шёпот. Это был приказ. Древний, неумолимый, лишённый всякой морали. Жизнь требует смерти. Отдай. Стань проводником. Кровь капнула на мох. И мох, казалось, потемнел, насытился.
Туман в голове сгустился до состояния ваты, пропитанной сладким сиропом. Голос разума стал крошечным, пищащим где-то очень далеко. Агата мягко подтолкнула её в спину.
Линкольн лежал перед ней. Его могучее тело было беспомощным, дыхание ровным и глубоким. Клинок в её руке дрожал, отражая в тёмной стали клочок неба. Шёпот леса превратился в напев. Низкий, ритмичный, завораживающий. Он не просто приказывал. Он соблазнял. Он рисовал в воображении картины: как сила землянина перетечёт в неё, как лес наконец-то признает её своей, как страх навсегда отпустит её сердце. Это было так просто. Один удар. И всё изменится.
Где-то глубоко, на дне затопленного колодца её души, бился слабый огонёк. Он кричал. Немой, отчаянный вопль протеста.
«Это не ты. Это ОНА. Очнись! Это убийство!» — пищал тот самый далёкий голосок.
В груди у Мары что-то рванулось. Не мужество. А отвращение. К этой силе, к этому шёпоту, к себе за то, что на секунду ей захотелось этого. Захотелось этой лёгкости, этой принадлежности.
— НЕТ!
Крик вырвался из самого горла, хриплый, разрывающий. Он был таким же реальным, как удар кинжала о камень, когда она отшвырнула его прочь. Заклинание развеялось. Шёпот леса смолк, обиженно отхлынув. Контроль вернулся, болезненный и резкий, как удар током. Она отпрыгнула от Линкольна, как от раскалённого железа, и повернулась к Агате.
Гнев, который пришёл на смену ужасу, был чистым, почти священным. Он сжёг остатки гипноза.
— Я понятия не имею, что ты за тварь, — её голос был низким и звонким, как натянутая струна. — но я не буду твоим палачом. Никогда.
Лицо Агаты исказила театральная, преувеличенная грусть. Она взмахнула рукой, и её чёрные волосы взметнулись, словно крылья ворона.
— Ах! Какая досада! Ну что ж... — Её глаза сверкнули не разочарованием, а какой-то новой, ещё более пугающей заинтересованностью. — Я оставлю тебя подумать, маленькая предвестница. Ты приоткрыла дверь сегодня. Всего на щелочку. Но раз открыв её, закрыть уже нельзя. Тьма теперь знает твой запах. Цени дар, который я тебе сейчас преподнесла. Спроси у своего «друга», что стало с той, другой глупышкой, что отказалась от моей помощи. Спроси и вспомни мой совет.
Она грациозно обошла их, не обращая внимания на Линкольна, как на булыжник. Подняла свой кинжал. Поднесла лезвие к глазам, на котором алела тонкая полоска крови Мары. И медленно, с томной, животной чувственностью, провела по нему языком, после прикусив нижнюю губу, будто она вкусила самого драгоценного нектара. В её глазах отразилось наслаждение.
— Ты подарила моему клинку свою кровь, Мара. И лес её вкусил. Теперь тропы будут виться иначе. Все дороги... ведут ко мне. Рано или поздно ты поймёшь: ты — чужая среди земных псов и небесных галок. Они выплюнут тебя, как инородное тело. И когда холод одиночества пробьёт тебя насквозь... ты сама поползёшь ко мне. Потерянная. Голодная. Готовая. Я буду ждать.
И она шагнула в тень между двумя дубами. Не скрылась, не убежала. Она будто растворилась и просто перестала быть частью этой картинки, как тень. От неё не осталось ни шелеста, ни запаха. Только воспоминание о давлении на психику и тонкий, металлический привкус страха на языке.
Мара рухнула на колени. Не грациозно, а как подкошенная. Руки впились в холодный мох. Мир качнулся, поплыл. Это было нереально. Это было хуже любого кошмара с Ковчега. Это был разлом. Чёрная трещина, разделившая её жизнь на «до» и «после», и сквозь неё теперь дул ледяной ветер из мира, где деревья жаждали крови, а безумие носило венец из металла.
Воздух лагеря снова ворвался в лёгкие — пахнущий дымом и людьми, а не смертью и полынью. Но видение не отпускало. Безумные глаза Агаты стояли перед ней, наложившись на сушащиеся травы. Ладонь, уже почти зажившая, заныла призрачной болью. Шесть дней. Шесть суток этот ужас жил в ней, как паразит, то затихая, то снова наползая волной тошноты.
Каждый поход в лес теперь был пыткой. Каждый шорох за спиной заставлял сердце колотиться, как птицу в клетке. Она ловила себя на том, что сканирует не только горизонт, но и ощущения — не начнёт ли давить на виски, не поползёт ли по коже ледяное оцепенение. «Я буду ждать». Эти слова висели в воздухе дамокловым мечом. В них была чудовищная, спокойная уверенность хищницы, которая знает, что добыча уже ранена и никуда не денется.
Мара медленно поднялась, отряхивая с колен прилипшие травинки. Её взгляд, остекленевший, скользнул по периметру лагеря, по тёмным провалам между палатками, по густой щетине леса над стеной. Интересно, Линкольн наблюдает? С того дня — тишина. Она искала. Бродила по их полянам, шептала его имя, даже пыталась «слушать», но в ответ — лишь обычный, немой гул жизни, не несущий ни ответа, ни утешения. Он исчез. Или спрятался. От неё.
Воспоминание о его пробуждении было вторым слоем кошмара, наложенным на первый.
Мара всё ещё сидела на земле, пытаясь склеить рассыпавшиеся осколки реальности, когда Линкольн резко вскочил. Не проснулся — взорвался в сознание. Он встал, пошатываясь, лицо искажено не болью, а чистейшим животным страхом. Его глаза, дикие, бегающие, нашли её.
— Где она? — он рухнул перед ней на колени, вцепившись ей в плечи. Его пальцы впились в кожу так больно, что она сдавленно ойкнула. — Ты видела её? Говори!
Мара кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Дитя Леса, слушай. Всё, что она говорила — яд. Сладкий, липкий, убивающий яд. Не слушай. Она обманет. Затянет в тьму, где нет солнца, только корни и шепот из-под земли. Вставай.
Он протянул руку. Старый жест помощи. Машинально, Мара подняла свою. И тогда он увидел. Ладонь. Свежий, неглубокий, но сочащийся порез.
Линкольн отпрянул, будто её рука была раскалённым железом. Он отскочил на два шага, и в его глазах смешались ужас, отвращение и что-то похожее на панику. Это был взгляд на заражённого, на прокажённого.
— Что? — Мара поднялась сама, но ноги всё ещё были ватными.
— Что ты натворила? — он прошипел, и его рука потянулась к ножу на поясе. Это движение было инстинктивным, оборонительным. — Что она тебе пообещала? Что она заставила тебя сделать?
— Линкольн! Ничего! Я смогла дать ей отпор! Я сказала «нет»! — её собственный голос сорвался на крик. — Объясни, что, чёрт возьми, происходит!
— Ты порезала руку её клинком? — его вопрос был точным ударом. — Отвечай.
— Да, но... это ничего не значит! Я не смогла убить...
— Она оставила тебя в живых, — произнёс он с леденящей душу простотой. — Это значит всё. Она — Тёмная. Та, что пошла по пути крови и тени. Такие, как она... они не люди. Они — болезнь леса. И они не оставляют в живых тех, кого нашли, если те отказываются. Тебя оставила.
Он выхватил нож. Не занёс, просто держал перед собой, остриём к ней. Очертил границу.
Мара отступила, подняв руки. «Вот чёрт. Вот так всё и закончилось». Мысли неслись галопом. Она хотела его доверия, а получила лезвие и взгляд, полный ужаса перед тем, чем она, возможно, стала.
— Линкольн, успокойся, — её голос дрогнул, но она заставила его звучать твёрже. — Она говорила, ты знаешь, что будет, если я откажусь. Убьёт? Пусть попробует. На этой планете всё так и норовит меня прикончить.
— Она говорила так же, — на губах Линкольна появилась усмешка. Горькая, пропитанная такой болью, что Мару передёрнуло. — Эта женщина убила её. Ту, что была до тебя. Без шанса. Без выбора. Уходи. В свой лагерь. За свои стены. И молись своим металлическим богам. Лучше сойти с ума от голосов в голове, чем шагнуть на её тропу.
Он резко ткнул ножом в сторону лагеря. Его лицо снова стало каменным, непроницаемым. В нём не осталось ничего от учителя, от проводника. Был только страх и закон выживания: «отсекай заражённую конечность».
— Уходи. Пока я даю тебе шанс.
И она побежала. Не пошла, не ушла — побежала. Спиной чувствуя его взгляд, полный не страха уже, а чего-то худшего — смирения перед неизбежным.
Мара тряхнула головой, как бы стряхивая налипших воспоминаний. Она плевала на его предостережения. Не будет она сидеть в клетке, пусть даже все этого и хотели. Каждая прогулка в лес была битвой с паранойей, но и каплей свободы. И кроме того, её вылазки несли практическую пользу: пространство вокруг их палатки превратилось в аптекарский огород безумной травницы. Повсюду веревки с пучками, коробки с засушенными водорослями, спаржей, кореньями. Её маленькое царство порядка посреди хаоса.
Но с того дня она отдалилась. Слова Агаты, как черви, поедали изнутри: «Ты чужая и для земных дикарей, и для небесных глупцов». Глупая, подростковая уязвимость, помноженная на травму, заставляла верить в это. Всегда странная. Всегда не такая. И она боялась. Боялась, что её связь с этой женщиной-кошмаром, её проклятый дар, привлечёт беду на тех, кто рядом. Поэтому она пыталась отрезать себя. Но...
Перед её лицом, словно из-под земли, выскочила Октавия. Её появление было резким, живым, настоящим, как удар тока.
— Доброе утро, Лисичка! — Октавия сощурила карие глаза, в которых плескалась озорная, неистребимая энергия. — Давай-ка я помогу с твоими... сорняками.
— Не стоит, О, — Мара тяжело вздохнула, предчувствуя, куда ветер дует. — Я всё. Хочу заскочить к Джасперу, а потом в лес с Монти. Плантации, ростки... ты знаешь.
— Ох, нет-нет-нет, — Октавия решительно встала на пути, скрестив руки на груди. — Ты обещала поговорить шесть. Дней. Назад. Я буквально схожу с ума! Мой мозг вот-вот взорвётся, и его брызги полетят обратно на Ковчег! — Она говорила громко, эмоционально, бросая взгляды то на Мару, то куда-то в сторону, где у входа в свою палатку Беллами о чём-то говорил с Мерфи.
Мара машинально проследила за её взглядом. Беллами. За шесть дней они обменялись парой дежурных фраз. И часть её, рациональная и израненная, была благодарна, что он наконец-то отступил, снял с неё этот давящий плащ своей опеки. Но другая часть — глупая, нуждающаяся, одинокая — по нему скучала. Скучала по тому чувству условной безопасности, когда он был рядом. По их перепалкам, в которых была какая-то искра жизни. Они строили мосты и взрывали их с такой скоростью, что голова шла кругом. А воспоминания... Воспоминания об озере, о пещере, о его куртке на её плечах, об их ночном разговоре — были ещё слишком свежими, слишком болезненными ранами.
Она украдкой наблюдала за ним. Его авторитет после истории с Атомом не рухнул, а как-то видоизменился. Он стал тише. Спокойнее. Смерть мальчишки, которого он взял под крыло, осела в нём тяжёлым грузом, но не сломала, а закалила как-то иначе. Он всё так же мог флиртовать с кем-то у костра, вызывая внутри Мары непонятный, едкий комок ревности, но тут же она одёргивала себя: «Ты не имеешь права. Ты — проблема. Ты — магнит для бед».
— О, нам не о чем говорить, — Мара снова пожалела о своей лжи. Сто раз пожалела. — Это недоразумение. Пустяк. Пройдёт.
— Ах ты, слепая кротиха! — Октавия фыркнула, ткнув её пальцем в грудь. — Первая любовь — это не «недоразумение»! Это как... как первый глоток воздуха на Земле! Взрыв! А ещё я кое-что заметила.
— О чём ты? — Мара закатила глаза, закусывая уже покусанную губу.
— Он. Следит. За тобой. Белл буквально глазами сверлит спину, когда ты уходишь в лес. А когда возвращаешься — смотрит, будто проверяет, цела ли. Это же очевидно!
— Октавия, хватит выдумывать.
— Я не выдумываю! — для пущего эффекта она даже притопнула ногой. — И я знаю своего брата. Он смотрит...!
— Как? — Мара развела руками, изображая полное недоумение. — Как на обузу? Как на ходячую проблему? Как на...
— Бред! — Октавия сделала шаг вперёд, её лицо стало серьёзным. — Я же знаю его. Он смотрит... так. — она попыталась изобразить тяжёлый, пристальный взгляд, полный неразберихи. У неё вышло комично, но суть была ясна.
— А, я поняла, как на бомбу замедленного действия? Как на слабое звено? Октавия, хватит!
— Хватит вести себя как испуганный кролик! — отрезала Октавия, и в её голосе впервые прозвучала не просто игра, а искреннее недоумение. — Ты же не трусиха.
«Если бы ты только знала», — подумала Мара с горечью.
— Заканчивай с этим, — тихо, но твёрдо сказала она. — И не обсуждай это при всех. Я к Джасперу.
Она резко развернулась, подняв облачко пыли. Октавия фыркнула: «Я с тобой!» — и они направились к кораблю, где Джаспер и Монти ковырялись в электронике.
Их встретили улыбками. Джаспер, бледный, но уже не смертельно, распахнул объятия. Мара замерла на секунду, потом шагнула в них. Ритуал из детства. Но теперь всё было иначе. Он вырос, стал выше, плечи шире. Его объятия были уже не детскими, а крепкими, мужскими. И в его улыбке, всё ещё тёплой, было что-то новое — тень пережитого, глубокая, недетская усталость в уголках глаз. Он не говорил о плохом, но оно витало вокруг него, как запах лекарственных трав.
— Джас, не думаешь, что пора покинуть эту ржавую банку и глотнуть настоящего воздуха? — невинно спросила Октавия, задорно толкнув его плечом.
С тех пор, как Джаспер встал на ноги, его преследовала новая проблема в виде страха, плотно поселившегося в его голове — он панически боялся выходить за пределы лагеря. Они с Марой пытались выйти один раз, когда он напросился с ней в лес за ягодами, но не смог переступить невидимую черту между воротами в лагерь и густым, почти живым лесом. С тех пор они больше не пытались, лишь вскользь возвращаясь к этой теме в разговорах.
— Октавия, я не уверен... — он почесал затылок. Знакомый жест. От этого Маре стало и тепло, и грустно.
— Да брось! Уже неделя прошла! Ты здоров! Хочешь сидеть тут вечно? Снаружи целый мир! — Она взяла его под руку, вовлекая в свой поток. — Мара, идёшь с нами! — бросила она через плечо.
Джаспер, порабощенный напором девушки, опешил и не смог сказать и слова, пока они не замерли у входа.
Мара деловито кивала на каждое слово Октавии, пока не услышала конец фразы, обращенный к ней. Она замерла и посмотрела в хитрые глаза подруги. Ох, как же ей не нравился этот озорной блеск, говорящий о том, что она явно что-то задумала.
— Напоминаю, у меня дела, — она бросила взгляд-мольбу Монти, который уткнулся носом в плату. — Монти?
— Не парься, — буркнул он, не отрываясь. — Я сам. Джасперу твоя поддержка сейчас нужнее.
«Предатель», — мелькнуло у Мары в голове.
Октавия сияла. И когда они двинулись к выходу, и их курс стал слишком явно вести мимо Беллами, Мара всё поняла. Сплетница задумала спектакль.
Беллами стоял с Мерфи у ворот, обсуждая усиление обороны. Мимо них, как вихрь, пронеслась Кларк с Финном на хвосте — её лицо было сосредоточенным, решительным. Мара на мгновение отвлеклась, следя за ними. Потом их маленький отряд прошёл мимо Шарлотты, которая с серьёзным видом перевязывала колья верёвкой. Мара наклонилась к ней: «В палатке для тебя чай есть. Успокаивающий». Девочка обернулась, и её лицо озарила быстрая, солнечная улыбка. Она подняла большой палец. Эта маленькая искра нежности согрела Мару изнутри.
И вот они перед Беллами. Октавия выступила вперёд.
— Мы ненадолго, Белл. Мара хочет помочь Джасперу прогуляться, — она кивнула на бледного, но пытающегося улыбаться Джаспера.
Беллами посмотрел на сестру. После смерти Атома между ними была стена. Он нахмурился, медленно обрабатывая информацию. Взгляд скользнул на Джаспера. Потом на Мару, которая стояла, сцепив руки за спиной, пытаясь выглядеть нейтрально. Потом снова на Джаспера, свернувшего голову в поиске рыжеволосой макушки за спиной, с тлеющим румянцем на щеках. И тут что-то произошло.
Мара увидела, как челюсть Беллами напряглась. Мышцы на скулах заиграли. Как его кулаки на мгновение сжались, потом разжались. Его взгляд, когда он снова посмотрел на неё, был уже иным. Не начальственным, не усталым. В нём вспыхнула тёмная, быстрая искра. Она избегала его неделю. Отмахнулась от него. А теперь вот, стоит с этим... с этим парнем, который смотрит на неё так, будто она единственный источник света в этом чёртовом лесу.
Он едва заметно встряхнул головой, прогоняя демона.
— Сейчас не лучшее время для прогулок, О, — его голос был ровным, но в нём послышалась сталь.
Октавия лишь подняла бровь и упёрлась взглядом.
Беллами тяжело вздохнул, звук вышел из его груди, будто вырвался против воли.
— Ладно. Но не пропадайте долго. Искать ещё кого-то нам сейчас только не хватало. — Он отступил, давая пройти.
Октавия потащила Джаспера вдоль забора, подальше от чужих глаз. Джаспер оглядывался, ища Мару, которая застыла на месте. Она стояла так близко к Беллами, что чувствовала исходящее от него тепло, знакомый запах кожи, деревянного дыма и чего-то неуловимого, что было просто им.
Она сделала шаг, проходя мимо него. И в этот момент сзади раздался крик Мерфи и звук упавшего бревна. Рефлекторно, Мара обернулась. И поймала его взгляд. Он уже смотрел на неё. Не на происшествие. На неё. Глубоко, пристально, будто пытаясь прочитать по её лицу то, что она так тщательно скрывала. В этом взгляде было слишком много всего: вопрос, упрёк, та самая ревность, которую чуяла Октавия, и что-то ещё... что-то похожее на ту же потерянность, что грызла её саму.
Мара, с бешено колотящимся сердцем, догнала остальных у самого края расчищенной территории. Джаспер вцепился в колья забора, как утопающий в соломинку, его лицо было цвета пепла. Октавия сияла.
— Ну вот, — торжествующе прошептала Октавия, пританцовывая на месте. — Видела? Видела? Я же говорила! Он просто...
— ...готов убить меня за то, что я отвлекаю его сестру и её только что воскресшего Джаспера от укрепления лагеря в разгар кризиса, — закончила за неё Мара, сжимая виски.
— Возможно, я сейчас близок к тому, чтобы потерять сознание, — тихо вставил Джаспер, не отпуская забора, любопытство пересилило страх — но я, кажется, пропустил целый сериал, пока был... вне сети. Что происходит?
— О, да ничего особенного, — начала Октавия с фальшивой невинностью. — Просто мой братец и...
— Октавия! — Мара вскочила к ней, зажав ей рот ладонью. Сердце колотилось где-то в горле.
Октавия, фыркнув, освободилась.
— Он твой друг! Он имеет право знать! Ты же вытащила его с того света! А теперь скрываешь такую новость?
«Всё. Началось», — с холодным ужасом подумала Мара. Ложь, запущенная, чтобы скрыть одну правду, начинала жить своей жизнью, обрастать плотью, требовать жертв.
— Так ты... с Беллами? — голос Джаспера стал очень тихим. Он наконец оторвался взглядом от леса и посмотрел на неё. И в его глазах, среди усталости и благодарности, мелькнуло что-то ещё. Миг разочарования? Потери? Мара не успела разобрать.
— Нет! То есть... нет. Всё не так, — она замахала руками, чувствуя себя полной дурой. — Так, хватит! Команда психологической помощи, не забываем, зачем мы здесь! Джаспер, давай руку.
Он неуверенно мотнул головой, снова погружаясь в свой страх.
— Давай, Джас, возьми Лисичку за руку, — мягко, но настойчиво сказала Октавия и отошла к большому пню, оставшемуся от срубленного дерева. — Жизнь дала тебе второй шанс, так воспользуйся же им, пока...
Её слова оборвал резкий звук. Кто-то схватил её сзади, притаившись за огромный пнем, оставшимся от мощного дерева. Октавия вскрикнула, потом её крик превратился в сдавленное мычание.
Мара и Джаспер переглянулись. И в этот момент, в глазах Джаспера, страх сменился на что-то другое. Что-то твёрдое. Он резко отпустил воображаемую опору, шагнул вперёд, заслонив собой Мару. Из-за пня появилась Октавия и хохочущий парень из лагеря, один из дружков Мёрфи, имя которого Мара даже не запомнила. Он выпустил её, давясь от смеха.
— Придурок! — Октавия оттолкнула его. — Вали отсюда!
Тот ушёл, всё так же хихикая. Джаспер выдохнул, и всё его тело обвисло, будто из него вытащили стержень. Разочарование было тяжелее страха.
— Эй, — тихо сказала Мара, касаясь его предплечья. — Всё в порядке. Тут нечего...
Он развернулся, чтобы идти обратно, споткнулся о собственные ноги и рухнул на колени. Мара и Октавия бросились к нему.
— Всё хорошо, просто встань...
Октавия замолчала. Они оба замерли, следя за взглядом Джаспера.
Он смотрел в траву. Туда, где на фоне зелени алели два отрубленных, уже посиневших пальца. Рядом валялся окровавленный, самодельный нож.
Тишина повисла густая, звенящая.
— Вот чёрт, — наконец выдохнула Октавия, и вся её энергия, вся игра моментально ушли, оставив только бледное лицо. — Кажется, прогулка отменяется.
Глаза их троих, склонившихся над этой жуткой находкой, больше не видели ни леса, ни лагеря. Они видели только это. Новую головоломку. Новую кровь. И понимали, что тишина, воцарившаяся после крика, был не концом, а лишь затишьем перед новой, ещё более страшной бурей.