Глава 11 - Кровь, запятнанная проклятьем
Воздух в палатке Беллами был густым, как бульон, сваренный из страха, недоверия и немой ярости. Он не просто стоял — он висел, вязкий и тяжёлый, затрудняя дыхание. Мара ловила ртом эти скупые глотки, чувствуя, как её лёгкие, привыкшие к тощей атмосфере Ковчега, а теперь опьянённые избытком земного кислорода, сжимаются от иного удушья. Её взгляд, острый, как шило, метались по лицам, выискивая хоть крупицу ясности в этом хаосе.
Беллами стоял, будто высеченный из гранита тревоги. Его плечи были неестественно напряжены, а руки, скрещённые на груди, не защищали, а сковывали, будто он боялся, что они сорвутся и сделают что-то непоправимое. Уголки его губ подрагивали в призрачной, нервной улыбке — гримасе, ничего общего не имеющей с весельем. Это была маска цинизма, готового вот-вот треснуть. Скулы играли под кожей, будто под ней билось отдельное, дикое сердце. И его глаза — тёмные, почти чёрные в полумраке палатки — на секунду зацепились за её взгляд. В них не было простого укора. Там бушевала буря: «Опять ты в центре бури. Опять твоё бледное, испуганное лицо мелькает там, где пахнет смертью. Какого чёрта??» Но слова так и не сорвались с его сжатых губ. Он лишь разомкнул челюсть, чтобы сделать короткий, шумный выдох, полный тщетного раздражения.
Октавия, стоя рядом, не просто переминалась с ноги на ногу. Она была сжатой пружиной, её тело вибрировало от нетерпения. Каждый мускул, каждый нерв требовал действия, выброса этой липкой, удушающей энергии молчания. Она кусала внутреннюю сторону щеки, и её взгляд, быстрый и горячий, перебегал с брата на Кларк, словно требуя от них начать, наконец, что-то делать. Ещё момент — и она взорвётся потоком теорий, вопросов, обвинений, лишь бы разорвать эту трясину тишины.
А за спиной у Мары стоял Джаспер. Стоял слишком близко. Она чувствовала не просто его дыхание — она чувствовала смутную волну его паники, исходящую, как тепло от дрожащего тела. Оно накатывало на неё спиной, неприятное и липкое. Он сделал сегодня огромный шаг, выйдя за ворота, доверившись ей и Октавии, и теперь мир вновь обрушивал на него свою жестокую несправедливость. Мара знала, что если бы он прочитал её мысли, то увидел бы там не сострадание, а вселенскую, унизительную жалость. И от этой мысли ей стало ещё хуже.
— Нож сделан из корпуса корабля, — голос Кларк рассек тишину не как нож, а как холодная стальная пила. Он не разрубил напряжённое полотно тишины, а медленно, неумолимо разорвал его. Мара терялась, пытаясь разгадать её эмоции. Брови, сведённые к переносице, рисовали две тёмные, грозовые тучи, но глаза... глаза оставались кристально ясными, аналитическими, холодными. Они бесстрастно скользили с двух бледных, мертвенно-синих пальцев, лежащих на столе, на грубый самодельный клинок в её руках. Она вертела его, и свет факела ловил зазубренные сколы на металле — шрамы от падения с небес.
— Кто-нибудь ещё знает? — Беллами оторвал взгляд от пальцев, и его тёмные зрачки, как два мушкета, выстрелили сначала в Мару, затем мгновенно перескочили через её плечо — на Джаспера. Задержались там на долю секунды, полной немого, едкого вопроса, а затем вернулись к ней. Этот взгляд-перебежчик жёг кожу.
— Нет, — Мара прочистила горло, звук вышел сиплым, чужим. — Мы сразу же пошли сюда. Никто не видел.
— Если нож сделан из корпуса корабля, то... — начал Джаспер, его голос пробивался сквозь ком в горле.
— Значит, Уэллса убили не земляне, — перебила его Кларк, и каждый слог звучал, как удар молотка по гвоздю. — Это был кто-то из наших.
И в тот миг Мара реально перестала дышать. Воздух вытек из лёгких, будто её ударили под дых. «Ищи убийцу среди своих». Шёпот Линкольна, который она тогда, неделю назад, отбросила как второстепенную угрозу на фоне ослепляющего ужаса Агаты, теперь вернулся и вонзился ей прямо в сердце. Он знал. Предупреждал. А она? Она увязла в собственных страхах, в этом проклятом даре, который гудел в её костях, заслоняя собой простую, чудовищную правду: пока она боялась теней леса, в её же доме, среди этих запахов дыма и пота, уже ползла, припадая к земле, настоящая смерть. Стыд поднялся по пищеводу едким, горьким жжением. Стыд за то, что её дар, этот ненадёжный, истеричный орган чувств, онемел в ночь убийства. Стыд за враньё, за эту паутину, которую она сплела вокруг себя. Стыд за то, что она, мнящая себя «слышащей», оказалась глуха и слепа.
Мир поплыл. Стол, пальцы, лица — всё завертелось в мутном водовороте. Ноги подкосились, и она рухнула бы, если бы не две пары рук. тёплая и нервная, обвила её талию, не давая рухнуть. Октавия тут же вцепилась в её локоть, придерживая. «Всё в порядке», — будто говорили её пальцы, но её собственное дыхание тоже сбилось. В глазах у Мары помутнело, поплыли зелёные и чёрные пятна, и в этом калейдоскопе ей почудилось резкое, порывистое движение со стороны Беллами — шаг вперёд, рука, инстинктивно протянутая. Но, моргнув, вытирая влагу с ресниц, она увидела его стоящим на прежнем месте. Неподвижным. Лишь сухожилия на его шее напряглись, как канаты.
— Значит, в нашем лагере завёлся убийца?.. — голос Октавии прозвучал нарочито громко, отвлекая внимание от Мары. В нём была не столько ужас, сколько жуткое, детское любопытство.
— У нас в лагере полно убийц, и это не новость, — Беллами тяжело выдохнул, его взгляд прилип к пальцам. В его голосе звучала усталая горечь человека, вынужденного констатировать прописные истины. — Нам нужно держать это в тайне.
Кларк дёрнулась вперёд, будто её ударило током. Вся её фигура выражала яростное, немое отрицание.
— Только без глупостей, принцесса. Посмотри, чего мы добились, — Беллами неопределённо обвёл рукой пространство за стенками палатки, будто указывая на весь лагерь. — Стена. Патрули. Люди наконец-то перестали смотреть друг на друга как на обузу и начали смотреть как на угрозу за стеной. Истерия по поводу землян — это клей, который пока держит эту кучу щепок вместе.
— Это тебе на руку, Беллами! — голос Кларк был пропитан не просто ядом, а концентрированной кислотой личной потери. Трагедия затмила ей разум, оставив только белую, ослепляющую жажду справедливости. — Держать всех в страхе, чтобы они плясали под твою дудку?
Личная трагедия, боль от потери Уэллса, затмила ей разум. Мара видела это по мертвенному блеску в её глазах, по тому, как сжались её кулаки — белые костяшки на алебастровой коже. Кларк готова была разорвать виновного голыми руками, ей нужна была не безопасность, а немедленная, кровавая расплата. И Беллами своей прагматичной, циничной логикой возводил между ней и этой расплатой стену.
А ведь он был прав. Унизительно, отвратительно прав. Никто, кроме Мары, не сталкивался с землянами лицом к лицу. Они видели раненого Джаспера, слышали шорох в листве, боялись абстрактно. Они не чувствовали их. Не вдыхали этот терпкий, животный запах кожи и трав, смешанный с запахом крови. Не видели, как легко и смертоносно движутся их мускулистые тела, как блестят в темноте глаза, полные древней, непонятной ненависти. Их лагерь был не крепостью, а хлипким карточным домиком на пути урагана. И пока ураган решал, обходить его или снести, Беллами пытался хотя бы наклеить на стены грозные гримасы, создать иллюзию силы. Жестокую, ложную, но необходимую иллюзию.
Признать это было горько. Но ещё горче было видеть в нём сейчас не самовлюблённого засранца, играющего в лидера, а настоящего предводителя, взваливающего на свои плечи тяжесть самых мерзких, но прагматичных решений. Решений, от которых у неё самой сводило желудок.
— Да, верно, принцесса. Это на пользу нам всем, — его голос стал низким, опасным. Он преградил ей путь к выходу не физически, а всей своей подавленной мощью. — Без угрозы землян не будет ни стены, ни патрулей. Ты хочешь сказать людям, что монстр — не снаружи, а здесь, среди нас? Ты хочешь паники? Уже сейчас они готовы разорвать друг друга из-за лишней порции еды.
— Кларк, он... он прав, — Мара протянула руку, коснулась холодной кожи её локтя. Её собственные пальцы дрожали. — Земляне... я видела их. Они не просто опасны. Они — сама эта планета, злая и живая. И если нашему лагерю нужно верить, что это они, чтобы не съесть себя изнутри... пусть верят.
— Ох, Мара, не тебе такое говорить! — Кларк резко, почти грубо выдернула руку. Её взгляд был полон предательства. — Когда Беллами хотел прикончить Джаспера «ради общего блага», ты грудью встала на его пути! Ты готова была умереть за одного человека! А сейчас ты так легко отдаёшь правду об Уэллсе в жертву этому... этому удобству!
— Это другое... — Мара отступила, словно от удара. Она никогда не видела, чтобы Кларк, оплот разума и решимости, так ломалась. Чтобы эта железная, непоколебимая уверенность давала трещину, сквозь которую сочилась паника и беспомощность. Её голос, обычно такой твёрдый, дрогнул.
— Это ни черта не другое! — крикнула Кларк, и её голос сорвался. — Уэллс мёртв. И единственное, что мы можем для него сделать теперь, — это найти того, кто это сделал. Дать ему имя. Или ты думаешь, его память стоит меньше, чем наше спокойствие? Тем более, уже понятно, чьих это рук дело, — пальцы Кларк провели по вырезанным на ноже инициалам — Дж. М.
Это был не аргумент. Это был приговор. Она не вышла из палатки — она вырвалась, отшвырнув полог, как ненавистное покрывало. За ней повисло тяжёлое, горькое молчание.
Мара опустила глаза. Ей хотелось кричать, что сравнение ложно. Что Джаспер был жив, а его спасение — это борьба за свет против тьмы. Месть же... месть была лишь тенью, пожирающей саму себя. Но слова застряли в горле комом вины. Вины за то, что она, обладая даром, не услышала предсмертный хрип Земли в ту ночь. Вины за то, что не спасла сына канцлера. Её пальцы сами потянулись к пустому запястью — месту, где когда-то был браслет, символ связи с отцом, который её предал. Теперь это была метка другой связи — с лесом, с Агатой, с этим проклятым знанием.
Беллами, будто махнув рукой, с обречённым видом закатил глаза и двинулся за ней. Все поплыли следом, как опилки за магнитом. Лишь Мара осталась, прикованная взглядом к тому, что лежало на столе. Два отрубленных пальца. Когда-то они сжимали руку отца, возможно, гладили по щеке Кларк. Теперь они были просто мясом, немым укором. Вина была уже не только эмоцией. Она стала физической субстанцией — тяжёлой, тёплой и липкой, как смола. Она разливалась по венам, сдавливала сердце, перекрывала горло. Каждый вздох давался с усилием, будто она вдыхала не воздух, а эту самую густую, чёрную вину.
— Мы все слышали, как ты угрожал убить его! — Мара вышла как раз в момент, когда Кларк, подобно урагану, обрушилась на Мёрфи. — Ты ненавидел Уэллса! — её толчок в грудь Мёрфи был грубым, отчаянным.
Мара встала рядом с Беллами, который стоял, заложив руки за спину, — поза наблюдателя, но, если присмотреться, можно было заметить, что каждый мускул в его теле был готов к действию. Октавия притаилась у него за плечом, и в её широко открытых глазах горел неподдельный, почти восторженный интерес к разворачивающейся кровавой драме.
— Тут почти все ненавидели Уэллса! — Мёрфи, бледный, с синяком под глазом, дико обвёл толпу. — Это его папаша-канцлер посадил нас всех!
— Да, но только ты пытался прирезать его!
— Но я не убил его тогда! — в голосе Мёрфи прозвучала неподдельная, животная растерянность. Его взгляд метался по лицам, ища хоть каплю здравого смысла.
— А ведь ты и Джаспера пытался убить, — как сладкую конфетку, смакуя, вставила Октавия.
Рядом Мара почувствовала, как Джаспер весь напрягся. Его немое «Что?» потонуло в яростном крике Мёрфи. И Мара, глядя на него, почти поверила. Не потому, что он был хорошим. Он был отбросом, циником, способным на подлость. Но сейчас в его глазах был не расчёт, а чистая, неотёсанная растерянность зверя, загнанного в угол. Он не лгал. Он просто не понимал, что происходит.
«Неужели они не видят?» — пронеслось в голове у Мары.
— Да это же полный бред! — взревел Мёрфи, и в этом крике была уже не злоба, а отчаяние. — Я не обязан отчитываться ни перед кем из вас!
— Повтори-ка? — Единственные слова Беллами за всё время. Тихие, плоские. Но в них застыла вся мощь его авторитета. Это был не вопрос. Это была последняя черта.
— Беллами, говорю тебе, я этого не делал, — Мёрфи выдохнул, отчеканивая каждое слово, глядя прямо на него.
— Его пальцы нашли на земле. Рядом с твоим ножом, — Беллами снисходительно бросил эти слова ему в лицо. Это были не аргументы. Это были гвозди, которые толпа с радостью была готова вбить в крышку его гроба.
Дальнейшее было похоже на дьявольскую сатиру. Кларк, сама того не ведая, завела шарманку, которая играла не мелодию справедливости, а дикий, хаотичный марш самосуда. Её слова о морали и правилах, вырванные из контекста её личной боли, падали на благодатную почву всеобщего страха и усталости.
«Казнить!» — прозвучал первый голос. «Повесить!» — подхватил второй. И понеслось. Это уже была не толпа людей. Это было стадо, движимое единым, тёмным импульсом. Звуки ударов, приглушённые крики, хриплое дыхание, запах взметнувшейся пыли и первой крови — всё смешалось в какофонию, от которой у Мары заложило уши.
Хаос. Мара стояла в его эпицентре, оглушённая. Крики, смешанные в нечленораздельный рёв. Звонкие шлепки ударов по плоти. Хриплое, сиплое дыхание избиваемого Мёрфи. Запах — острый, медный запах крови, въевшийся в пыль. Всё смешалось в кашу в её сознании. Она была парализована.
Кто-то, размахивая руками, снёс её с ног со злобным «Повесить его!». Она упала на колени, пальцы впились во влажную, холодную землю. Острая щепка вонзилась в кожу. Боль, яркая и точечная, пронзила туман. Она вскочила.
Толпа уже тащила полубессознательного Мёрфи к склону, к мощному дубу. Через толстую ветку уже была перекинута верёвка. Её дар молчал. Не было предчувствия смерти, того леденящего ветерка, что обычно веял от подобного. Значит, это можно было остановить! Это было просто безумие, а не предначертание!
Расталкивая тела, пахнущие потом и адреналином, она прорвалась к Беллами. Он стоял не в центре, а немного в стороне, наблюдая. Не просто наблюдая — он допускал. Будто хотел, чтобы Кларк, эта «принцесса», увидела воочию, к чему ведёт её праведный гнев без его, Беллами, сдерживающей руки.
Кларк же билась в центре, крича что-то невнятное, но её голос тонул в общем гуле.
— Беллами! — Мара влетела в него, вцепилась в куртку. — Останови это! Ты можешь! Они послушают тебя! — Её голос срывался на визг, пытаясь пробиться через рёв толпы. Она оборачивалась: на шею Мёрфи, синего от побоев, уже накидывали петлю. Его глаза, полные немого ужаса, встретились с её взглядом.
— Я пытался остановить это ещё в палатке, он наклонился, и его губы почти коснулись её уха. Голос был низким, усталым, лишённым всяких эмоций. Его слова были шёпотом, предназначенным только для неё. — Но принцесса сама сделала свой выбор. Пусть теперь пожинает плоды.
Его руки обхватили её локти, он попытался оттащить, убрать с линии этой бойни, спрятать за своей спиной. Но она вырывалась, упираясь пятками в землю, её ноги оставляли борозды в грязи. Она подняла на него глаза, и в них был не просто гнев. Было отчаяние и мольба. И в его взгляде она прочитала ответ. Ту самую обречённость, то самое смирение, что она уже видела в пещере, когда Атом задыхался в тумане. Очередная потеря. Неизбежная. Принятая.
«Пусть это сделает Беллами!» — взревела толпа. И имя его подхватили, превратив в мантру, в заклинание, призывающее к последней жертве. Они хотели, чтобы их лидер, их «король», совершил финальный, ритуальный жест. Чтобы он выбил опору. Чтобы кровь была на его руках, связывая его с ними навеки.
Мара вцепилась в его руки с такой силой, что её костяшки побелели. Так же крепко, как когда-то он держал её над пропастью. Только сейчас она пыталась удержать его не от падения вниз, а от падения внутрь себя, в ту бездну, откуда нет возврата.
— Беллами, нет... — её шёпот был похож на стон раненого зверя. — Ты не такой... нет, прошу, нет...
Он посмотрел на её пальцы, впившиеся в его кожу, потом медленно, с нечеловеческим усилием, поднял глаза на неё. В них не было гнева. Была пустота. Смирение. Он беззвучно покачал головой, будто говоря: «Не мешай. Это уже случилось». И без труда, одной рукой, высвободился из её хватки.
Она рванулась за ним, когда чьи-то сильные, чужие руки схватили её сзади, обхватили, подняли почти над землёй. Она брыкалась, кричала, царапалась, но её крики тонули в едином, зверином рёве толпы, требующей крови.
И потом время для Мары замедлилось, став густым и вязким, как мёд.
Первая секунда. Беллами подходит к Мёрфи. Тот, с петлёй на шее, смотрит на своего палача. И в его взгляде нет уже ненависти. Есть странное, почти блаженное смирение.
Вторая секунда. Беллами, не глядя на него, резким, отточенным движением ноги выбивает опору — скрипучий ящик из-под припасов. Звук падающего дерева заглушает всё.
Третья секунда. Беллами разворачивается к толпе. Его лицо — каменная маска. Но Мара, даже с расстояния, видит, как дрожит его нижняя губа.
А потом — ад. Подростки, эти измученные, испуганные дети, вдруг превратились в вакханок, воспевающих смерть. Они поднимали руки, кричали, смеялись. Кто-то плакал. Это был не триумф справедливости. Это было коллективное безумие, экстатическое освобождение от страха через жестокость.
А Мёрфи барахтался в воздухе, как марионетка с оборванными нитями. Его ноги судорожно дёргались, ища опоры. Звук, который он издавал, не был криком. Это был хриплый, булькающий свист, рвущийся сквозь сдавленное горло. Кларк металась перед ним, пытаясь дотянуться до его ног, поднять, но её оттаскивали. Она что-то кричала Беллами, её лицо было искажено ужасом — тем самым ужасом, который она сама и выпустила на волю.
Мысли Мары сплющились, раздавились этим зрелищем. Теперь на её душе будет не только смерть Уэллса. Его смерть потянула за собой эту цепь. Она, Мара, со своей ложью, страхами, невнимательностью, была одним из звеньев. Она тоже виновата в том, что сейчас эта верёвка врезается в шею живого человека.
— ХВАТИТ! — Крик был таким тонким, таким пронзительным, что он, как лезвие бритвы, разрезал рёв толпы. — Уэллса убил не Мёрфи... это была я!
Шарлотта. Она стояла на краю круга, маленькая, тщедушная. Её огромные глаза были залиты слезами, в них читался такой ужас и такое облегчение, что сердце Мары сжалось. Кларк среагировала мгновенно — топор Беллами блеснул в её руке, и верёвка, с треском лопнув, отпустила своё бремя. Мёрфи рухнул на землю, хватая ртом воздух с диким, хриплым звуком.
Хватка на руках Мары ослабла. Она не думала, действовала на инстинкте. Подбежав, она обхватила Шарлотту и, почти волоком, утащила её в палатку Беллами, подальше от взоров, которые из ликующих превратились в ошеломлённые, а затем начали закипать новой, ещё более тёмной яростью.
Внутри, в полумраке, девочка прижалась к ней, как птенец к единственному тёплому существу в ледяном мире. Её тело сотрясала мелкая, неудержимая дрожь, зубы стучали. Она цеплялась за руки Мары так, будто те могли удержать её от падения в бездну.
— Я не хотела... я... — её слова были обрывисты, пропитаны слезами и соплями. — Я не могла спать. Я смотрела на Уэллса и видела его. Его отца. Видела, как он... как он отдаёт приказ. Каждую ночь. Мама... папа... на моих глазах... — её голос сорвался в беззвучный, страдальческий вой. — Я больше не могла! Я хотела... хотела побороть страх. Как учит Беллами. Как Кларк... как Кларк тогда поборола свой страх и... и убила Атома. Чтобы не мучился. Я думала... если я уничтожу того, кто вызывает самый сильный страх... он исчезнет. Исчезнут и кошмары...
Мара сжала плечи девочки, прижала её к себе так сильно, что, казалось, хрустнули кости.
Её трясло в такт этим рыданиям. Она понимала. О, боги, как она понимала! Эта боль была ей знакомее собственного отражения в зеркале. Жить с ужасающими кошмарами собственного преступления, проигрывающимся за закрытыми веками снова и снова. Чувствовать, как чужая жизнь перестает биться в твоих руках. Слышать хрип. Видеть потухающий взгляд. Шарлотта теперь носила в себе ту же самую рану, ту же самую проклятую память. Разница лишь в том, что Мара давно закопала свой поступок под слоями льда, а Шарлотта только что выкопала его на свет, и он сжигал её душу дотла.
Непрошенные, горячие слёзы хлынули из глаз Мары. Нет. Не сейчас. Она должна быть сильной. Должна быть скалой, утёсом, за который можно уцепиться в этом шторме.
— Тихо, малышка, тихо, — её собственный голос звучал хрипло. Она опустилась перед ней на колени, чтобы быть на одном уровне. — Мы что-нибудь придумаем... Беллами... он что-нибудь придумает. — Она сжала её плечи, боясь, что если отпустит, девочка рассыплется в прах.
Шаги за палаткой. Тяжёлые, гневные. Мара среагировала быстрее мысли — встала, заслонив Шарлотту своим телом, смехотворно надеясь, что её хрупкая спина сможет стать щитом.
Полог откинулся. Вошёл Беллами, а за ним — Кларк и Финн. Не Мёрфи. Мара выдохнула, но облегчение было мимолётным, как дуновение ветра перед бурей.
— Мёрфи уже приходит в себя. И он очень, очень хочет мести, — Беллами устало провёл рукой по лицу, и на секунду он выглядел не лидером, а просто измотанным парнем. Он опустился на корточки перед Шарлоттой. — Малышка... объясни мне. Зачем?
— Я пыталась уничтожить свой страх... как ты и учил... — она прошептала это как заклинание, как молитву, в которую сама уже не верила.
Взгляды Кларк и Финна, полные немого укора и вопроса, впились в Беллами. Абсурд ситуации висел в воздухе.
— Она меня не так поняла, — его оправдание прозвучало слабо, почти беспомощно. — Эй, может, у вас есть гениальные идеи? Принцесса? Ты так рвалась в бой... что теперь? — он обвёл их взглядом, и его глаза, как всегда, задержались на Маре чуть дольше — в них читалась усталая ярость и вопрос: «И что теперь делать с этим?». — Вот теперь все молчите. Просто охренительно.
— Это ведь твои люди... — начал Финн.
— Я тут не при делах, Финн! — Беллами резко выпрямился. — Если бы Кларк меня тогда послушала, если бы не потакала истерии, ничего этого бы не было! Я не спрашивал, кто здесь чей. Я спрашиваю, как это исправить!
Кларк потупила взгляд. Её железная уверенность, её праведный гнев — всё рассыпалось, столкнувшись с чудовищными последствиями. Она хотела справедливости, а получила кровавую вакханалию и смерть невинной души на своей совести.
— Хотела создать общество, принцесса? Будет тебе общество! Выведите её! — ядовитый, хриплый крик Мёрфи прорвался снаружи.
Шарлотта съёжилась, превратившись в комочек страха. Она смотрела на Беллами, на Мару, её глаза молили о чуде.
— Беллами, прошу... спаси меня, — её шёпот был едва слышен.
Он опустился перед ней на одно колено, взял её маленькую руку в свои большие, шершавые ладони.
Он наклонился к ней ещё ближе и что-то прошептал на ухо. Так тихо, что не услышала даже Мара, стоявшая в двух шагах. И на его лице, впервые за этот вечер, мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Не радостную. Печальную. Обещающую.
Мара, движимая неизведанным порывом, положила ему руку на плечо. Лёгкое, быстрое сжатие. «Я здесь». Незаметно ставшее для них уже ритуальным и, на удивление, знакомым. И также привычно, почти не глядя, его рука опустилась сверху, накрыв её пальцы на мгновение — горячая, тяжёлая ладонь. Краткий миг их странной связи посреди хаоса.
— Кларк, Финн, — Мара обернулась к ним, беря инициативу, потому что кто-то должен был это сделать. — Беллами попытается успокоить их. Я выйду с ним. — Она сделала паузу, глотая ком в горле. — Если я закричу... берите Шарлотту и бегите. В лес. Куда угодно. Разбираться с последствиями будем потом.
Получив кивки — Кларк кивнула обречённо, Финн решительно, — Мара двинулась следом за Беллами, который уже выскальзывал наружу. На прощанье она кинула взгляд на Шарлотту — взгляд, в котором пыталась вложить всю свою силу, всю надежду. «Держись».
Казалось, весь лагерь, каждый выживший, сгрудился вокруг этой палатки. Они образовали живое, дышащее кольцо из глаз, полных страха, злорадства, любопытства. В центре, как жертва, которую уже почти принесли, стоял Мёрфи. Окровавленный, в грязи, с огромным синяком на шее от удавки. Но в его глазах теперь горел новый огонь — огонь законной, праведной мести.
— Кто это тут к нам пришёл? Палач и его психованная подружка?
— Заткнись, — голос Беллами был спокоен, как поверхность озера перед штормом.
— А что, повесишь меня? — Мёрфи развёл руками, и этот жест, полный театрального презрения, был ужасен. Он играл с огнём, со смертью, и ему это нравилось.
— Я дал людям то, чего они хотели. Не более.
— Отличная мысль! — Мёрфи оживился. — Может, и сейчас так поступим? Спросим у людей?
Он обернулся к толпе, разводя руками.
— Эй! Кто хочет повесить маленькую убийцу? Кто хочет настоящей справедливости?
Мара настороженно перевела взгляд на Октавию в толпе. Та сжала губы. Руки подняли единицы. Те самые, кто всегда был на стороне Мёрфи. Остальные стояли, потупившись, или смотрели с отвращением. Казнить взрослого психа в припадке ярости — это одно. Казнить ребёнка, который уже и так сломлен... это было уже за гранью даже для этого одичавшего общества.
— Понятно, — Мёрфи усмехнулся, и в этой усмешке была горечь тысячелетий. — Значит, меня, гада, вы готовы были разорвать. А как эта маленькая тварь во всём признаётся, вы молчите? Чёртовы лицемеры. Трусы...
— Сворачивайся, Мёрфи. Люди не хотят её крови, — Беллами развернулся к палатке, демонстрируя, что разговор окончен. Он сделал шаг.
И всё пошло под откос. Мёрфи, как раненый зверь, от которого отвернулись, двинулся с места. Он не просто ударил. Он вложился в удар. Крепкая, увесистая деревяшка, подобранная с земли, со свистом рассекла воздух и обрушилась на затылок Беллами с таким глухим, костным стуком, что у Мары похолодело в животе. Беллами не успел даже ахнуть. Его тело обмякло и рухнуло на землю, как мешок с костями.
Крик Мары вырвался сам — не просто крик, а визг, полный такого животного ужаса, что он пронзил ночь. Это был сигнал и призыв.
— А ты чего визжишь, ненормальная? — Мёрфи грубо отшвырнул её, когда она попыталась броситься к телу Беллами. Ворвавшись в палатку, он выкрикнул: — Чёрт! Сбежали! За ними!
Мара уже была на коленях рядом с Беллами. Его голова лежала в её руках, из раны на затылке сочилась тёмная кровь. Октавия и Джаспер были рядом.
— Джаспер, помоги! — скомандовала Октавия, и в её голосе не было паники, а была холодная, ясная решимость. Они вдвоём подхватили Беллами, и Мара видела, как лицо Джаспера, бледное и вспотевшее, исказилось от усилия и страха. Они потащили его к центральному костру, подальше от разъярённого Мёрфи и его банды, уже кинувшейся в погоню в лес.
Мара бегло, дрожащими пальцами обследовала рану. Шишка размером с куриное яйцо, рассечение, кровь, но череп, кажется, цел. Дышит. «Жив. Жив, жив, жив.», — стучало в её висках.
— Монти! — крикнула она, увидев знакомое лицо, выглянувшее из люка корабля. — Принеси мою сумку! Зелёную, с травами! Быстро!
Монти исчез и появился через мгновение. Она выхватила у него флягу с готовым отваром ромашки и тысячелистника — она заваривала его каждое утро для различных чрезвычайных ситуаций.
— Я, конечно, не Кларк, — её шёпот был адресован скорее ему, чем всем. — Но голова у старшего Блэйка, кажется, и вправду каменная. Отделался шишкой и царапиной. Какое-то время от него будет нести ромашкой, но... думаю, он переживёт.
— А если сотрясение? — прошептала Октавия, не отрывая взгляда от брата. Её пальцы осторожно гладили его щеку.
— Чтобы сотряслись мозги, их сначала нужно найти, — сорвалось у Мары. Шутка была плоской, не к месту, но оттого такая дико смешная в этом аду. Октавия фыркнула, и этот звук, полу-смех, полу-всхлип, был самым человечным, что Мара слышала за весь вечер.
Мара откинулась на соседнее сиденье. Усталость, тяжёлая, как свинцовый плащ, навалилась на неё. Но расслабляться было нельзя. Она заломила пальцы, взгляд её неотрывно был прикован к лесу. Тревога. Знакомая, но новая. Она прокрадывалась не через слух, а через кожу, через кровь. Это было чувство, а не звук.
Солнце давно скрылось, ночь вступила в свои владения. И вдруг... в шуме леса, в его вечном шёпоте, прорезалась нота. Чистая, высокая, леденящая. Не песня, а зов. Зов, который не спрашивал, а приказывал. Он обвивал её сознание, как плющ, тёплый и сладкий, затягивая в себя. Мурашки побежали по коже.
Мара отчаянно огляделась. Никто не вздрагивал. Никто не прислушивался. Все были поглощены своими маленькими драмами, страхами, перешёптываниями у других костров. Только она. Всегда только она.
— Он слишком долго не приходит в себя, — прошептала Октавия, положив ладонь на щеку брата.
— С ним всё в порядке. Устал он, да и проложили его не слабо, — мысли Мары уже уплывали в лес, на зов. Она наклонилась к Октавии. — Слушай... что-то должно случиться. Я это чувствую. Я... я попытаюсь найти их. Кларк и Финна.
— Нет! — Рука Октавии вцепилась в её запястье как клешня. — Это безумие! Там Мёрфи, его банда, земляне... Ты одна!
— Всё будет хорошо, О, — Мара сказала это с уверенностью, которой не чувствовала. — Скажи Беллами, когда очнётся... скажи, что я пошла за ними. Скажи, что я... напророчила беду. И он должен нас найти. Обязательно.
Октавия, после секунды борьбы, кивнула. Её взгляд говорил: «Возвращайся».
Мара юркнула в зев темноты между деревьями быстро и бесшумно, как тень. Листва поглотила её. Жуткая песнь сразу же усилилась, стала пульсирующей, как боль. Она вела её, обходя корни и камни с противоестественной лёгкостью. Она не думала о направлении. Она чувствовала его. И вместе с мелодией смерти, вплетаясь в неё тонкой, дрожащей ниточкой, она вдруг ощутила другое присутствие. Маленькое, испуганное, трепещущее, как пойманная птичка. Шарлотта.
Надежда, острая и болезненная, кольнула её. Она двинулась на это чувство, как слепой на звук. Плетясь за этой эфирной нитью страха, она почти столкнулась с девочкой, которая вынырнула из-за огромного пня. Растрёпанная, в грязи, с лицом, размытым слезами.
— Что ты здесь делаешь?! — Мара схватила её за плечи, с силой встряхнула, пробегая взглядом по царапинам, по дрожащим губам. — Где Кларк? Где Финн?!
— Нет! Нет-нет-нет, Шарлотта, — голос Мары сорвался. Она опустилась перед ней, обняла, прижала к себе. — Да, ты совершила ужасное. Но мы все совершаем ужасное. Я тоже... — она задохнулась. — Ты будешь искупать это. Но не своей жизнью. Ты проживёшь долгую-долгую жизнь. За себя и за него. Память о нём будет с тобой. Это и будет твоим наказанием и твоим спасением. Жить с этим.
Она гладила её по спине, по острым, детским лопаткам, чувствуя, как та беззвучно рыдает, сотрясаясь в её объятиях.
И в этот момент, подняв глаза от земли, Мара увидела Её.
На опушке, в двадцати шагах, среди стволов, стояла Агата. Луна выхватывала её из темноты. Длинное чёрное платье сливалось с тенями, делая её похожей на разрыв в самой ткани ночи. Бледное, высокомерное лицо. И улыбка. Широкая, безумная, довольная улыбка. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела. Потом медленно, с театральным изяществом, подняла руку и помахала. Движение было таким неестественным и плавным, что придавало её облику ещё больше жути.
Кровь в жилах Мары обратилась в лёд. Инстинкт кричал громче любого разума. Она вцепилась в руку Шарлотты и понесла её, не слушая вопрошающих всхлипов. Они бежали, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Задыхаясь. Лес вокруг, обычно шёпчущий, теперь молчал. Или это её собственный ужас заглушал всё? Мара оглянулась, чтобы понять, гонится ли Агата, и врезалась в чьё-то твёрдое, тёплое тело.
Беллами. Он стоял, его дыхание было учащённым, в руке — импровизированная дубина. Его взволнованный взгляд пробежал по её лицу, по Шарлотте.
— Что происходит? Мёрфи бежит за вами?
И как в ответ, из темноты позади них донёсся яростный крик: — Шарлотта! Я тебя найду!
И тут Мара поняла. Страшное, леденящее понимание. Агата не охотилась. Она загоняла. Загоняла их в ловушку.
— Мёрфи, я тут! — выкрикнула Шарлотта, дёрнувшись.
Беллами среагировал молниеносно — зажал ей рот ладонью и рванул в сторону, но было поздно. Факелы уже мелькали между деревьями. Они отступали, пока спиной не наткнулись на холодную каменную гряду. Обрыв. Тупик.
— Я... я попробую отвлечь их. Уведи Шарлотту, Белл, — Мара сказала это, глядя на него своими огромными, пустыми глазами. В них было решение. Принятие.
— Нет! — его голос был хриплым от ужаса. Он понял. — Ты не можешь! Это не...
Мара уже сделала шаг к лесу, крикнула: «Эй, Мёрфи! Поймай нас!»
План рухнул в момент его зарождения. Мёрфи и его банда вышли из чащи не сбоку, а прямо перед ними, отрезав путь. Он хищно ухмыльнулся, одним движением притянул Мару к себе и приставил лезвие ножа к её горлу. Холод металла обжёг кожу.
— Вот и конец догонялкам, Беллами, — в его голосе звучала победная усталость. — Отдай девчонку, и с твоей ненормальной не слетит и волоска. Не отдашь — перережу глотку здесь и сейчас.
Мара покачала головой. Едва заметно. Но Мёрфи почувствовал движение и вдавил лезвие глубже. Боль, острая и ясная, пронзила шею.
— Отпусти её, Мёрфи, — голос Беллами был низким, звериным рычанием. Он прикрывал собой Шарлотту, отступая к самому краю обрыва.
На поляну, осторожно, вышли Кларк и Финн. Их лица были искажены ужасом и беспомощностью.
И тут Мара застыла. Песня. Та самая, ледяная песня смерти, зазвучала в её ушах навязчиво, неумолимо. Она смотрела на Шарлотту. Девочка стояла у самого края обрыва, её глаза бегали по лицам. И в них что-то щёлкнуло. Страх сменился странным, недетским спокойствием. Решением.
— Шарлотта, нет, — прошептала Мара, и её голос был полон такой бездонной печали, что, казалось, её слова должны были замерзнуть в воздухе. — Шарлотта, посмотри на меня. Он не причинит мне вреда. Прошу...
— Что за чепуху ты несёшь, чокнутая... — Мёрфи дёрнул её, и лезвие прочертило на коже более глубокую линию.
Шарлотта медленно помотала головой. Её взгляд встретился с взглядом Мары, будто прощаясь.
— Хватит! — крикнула Шарлотта. Её голос был чистым и громким. — Я всё решила. Больше никто... никто не умрёт из-за меня.
И она шагнула назад. В пустоту.
— НЕТ!
Крик Мары слился с криком Кларк. Мара рванулась вперёд с силой, о которой не подозревала. Мёрфи, ошеломлённый, ослабил хватку. Она вырвалась. Не думая о себе, не думая, что может улететь следом, она бросилась к краю. Её пальцы, слабые, тонкие вцепились в ткань куртки Шарлотты. Она чувствовала, как этот несчастный клочок выскальзывает. Видела, как глаза девочки, полные не ужаса, а облегчения, расширяются, глядя на неё. Слышала короткий, обрывающийся в падении крик. А потом — тишину. Глухую, всепоглощающую.
Её тело в следующее мгновение с силой отбросило назад, в объятия вцепившихся в неё рук. Знакомые руки. Руки Беллами. Он оттащил её, прижимая к себе, а она, не понимая, ползла обратно, к краю, царапая камни и землю ногтями, выкрикивая что-то бессвязное, хриплое, нечеловеческое.
Мир для Мары перестал существовать. Его покрыла густая, белая, звуконепроницаемая вата. Она видела, как Беллами кидается в сторону Мёрфи, как его кулак со всего размаха врезается в чужое лицо. Видела, как Мёрфи падает, и Беллами наваливается на него, бьёт снова и снова, молча, методично, с тупой, страшной яростью. Его оттаскивают Финн и ещё кто-то. Он вырывается.
Она видела, как Кларк встала. Они о чём-то говорили. Мара на коленях отползла от обрыва. Кровь с шеи смешивалась со слезами и землёй на её щеках. Руки хаотично пытались стереть жидкость с лица, лишь размазывая её еще сильнее. Она подняла голову. Её взгляд, пустой, лишённый всякой мысли, кроме одной, упал на Мёрфи. Он лежал в грязи, избитый, но живой. Беллами подтащил его к самому краю обрыва, что-то крича ему в лицо, потом со всей силы швырнул его обратно.
Но Мара не слышала ни единого слова.
И тут белая вата в голове Мары порвалась. Но не вернулись звуки леса или чужие голоса. Вернулась та мелодия. Та самая, что вела её. Только теперь она звучала как команда. Чёткая, неоспоримая, пронизанная древней, дикой силой. Она лилась не извне. Она поднималась изнутри, из самой тёмной, самой глубокой ямы её души, заполненной болью, виной и теперь — всепоглощающей, чёрной ненавистью.
Её тело поднялось само. Она не отдавала ему приказов. Она шла, спотыкаясь, к Мёрфи. Мир вокруг сузился до него одного. До его окровавленного лица. До его глаз, в которых ещё теплился огонёк животного страха.
Беллами что-то кричал ей. Подбежал, схватил за руку. Она вырвалась. Её движения были неестественно сильными, отстранёнными. Она упала перед Мёрфи на колени. Из голенища её ботинка она вытянула маленький кинжал, которым раньше с благодарностью лесу срезала растения и корешки.
Песня в голове зазвучала в унисон с биением её сердца. Громко. Подавляюще. И в этом хоре она услышала другой голос. Шёпот. Женский, знакомый, сладкий и ядовитый. Голос Агаты. Он звучал не снаружи, а сквозь её собственные мысли, как будто кто-то диктовал текст прямо в её мозг.
Мара взяла лезвие и провела им по ладони, рядом со старым шрамом. Кровь выступила тёмной, почти чёрной в лунном свете. Она подняла окровавленную ладонь. И когда она заговорила, её голос был не её. Он был низким, густым, многоголосым, как шёпот листвы в бурю. В нём звучали отголоски голоса Агаты, шума реки и древнего гнева леса.
— Ты не умрёшь сегодня, Джон Мёрфи, — каждое слово падало, как камень, в ледяную тишину. — Ты будешь долго ходить по этой земле. Весь твой долгий век будет расплатой. Ты будешь искать смерть в каждой тени, в каждом звуке, но она будет бежать от тебя. Ты будешь носить свою жизнь, как тяжёлый камень на шее. Ты будешь платить за каждый свой грех страданием. За каждую каплю чужой крови — морем своей тоски. Лес запомнит тебя. Земля будет знать твоё имя. И пока я дышу, пока лес шепчет, твоё проклятие будет жить.
Она посмотрела ему прямо в глаза. В её расширенных зрачках плясали отражения факелов — не огоньки, а целые адские костры. По её бледным щекам текли слёзы, смешиваясь с полоской крови на шее. Она была не человеком в этот миг. Она была орудием. Каналом. Голосом самой Земли, произносящим приговор.
Все на краю обрыва, включая Беллами и Кларк, замерли в леденящем ужасе и недоумении. Это было за пределами их понимания. Законы Ковчега, мораль, справедливость — всё это рассыпалось в прах перед этим древним, мистическим представление. Сотни вопросов клубились в их головах, но никто не решился произнести ни слова. Не сейчас.
Мара медленно поднялась. Её движения вновь стали плавными. Она не посмотрела ни на кого. Просто развернулась и побрела прочь, в сторону лагеря, держа окровавленную ладонь перед собой, как факел. Слёзы обжигали щеки.
Беллами и Кларк дёрнулись за ней, чтобы догнать. Остальные, как по цепной реакции, развернулись за ними. Только Финн задержался на секунду перед ошарашенным парнем на земле. Он поднял с земли нож, который ещё не так давно был приставлен к шеи Мары, и бросил его ему под ноги.
Джон Мёрфи остался сидеть на земле у обрыва, в луже грязи, крови. Он не плакал. Не рычал. Ему бы в его вечной манере рассмеяться, назвать её сумасшедшей. Но он сидел и смотрел в темноту перед собой. И в его памяти горели, не собираясь гаснуть, два зелёных, светящихся в темноте глаза, полных не человеческой ненависти, а чего-то более старого и страшного. Он был уверен — эти глаза будут преследовать его везде. Даже когда он закроет свои.