Первый шаг к контролю
Мару трясло. Не просто мелкой дрожью — её била настоящая, глубокая лихорадка, будто тело, наконец освободившись от адреналинового шока, отдавалось на волю каждой царапине, каждому ушибу. Слова Беллами, острые и тяжёлые, как наконечники стрел, застряли в её сознании, врастая в память с каждым болезненным пульсом в висках. Здесь, в душном чреве шаттла, пропахшем антисептиком, кровью и страхом, боль обрела новое, всепоглощающее измерение. Это было не просто физическое страдание — хотя каждая кость ныла отдельным, зловещим напевом, а лицо казалось чужим, тяжёлым и распухшим от синяков, — это было сокрушительное осознание собственной уязвимости.
Октавия, примостившись рядом на корточках, бережно, с бесконечным терпением стирала влажной тряпицей запёкшиеся дорожки крови с её щеки. Прохлада влаги была мимолётным благословением на раскалённой коже, но Мара чувствовала эту кровь повсюду: липкой плёнкой под ногтями, солоноватым привкусом на губах, тёплым, затвердевшим потоком на шее. Сегодня она не просто ощутила слабость — она узнала её вкус. Горький, медный, унизительный. Там, в зелёном лабиринте леса, будь на то воля слепого случая, её бы не стало. Она была бы трупом, брошенным на корм неведомым тварям, или — что вызывало в душе ещё более первобытный ужас — пленницей тех раскрашенных дикарей, что вышли прямиком из кошмаров древности. И она не знала, что страшнее.
Земляне. Слово звучало в голове представлений, но реальность перечёркивала любые теории. Они действовали с пугающей, бездушной слаженностью, как единый, идеально отлаженный механизм разрушения. Ни крика, ни суеты — только холодный расчёт и мускулистая сила, сломившая её за несколько ударов сердца. От этой мысли по спине пробежал новый, ледяной пот, смешиваясь с потом страха. Маре было до тошноты страшно. Они, эти сброшенные с неба дети, растерянные, голодные, раздираемые внутренними склоками, не представляли для Землян ничего. Они не смогут воевать. Они не смогут даже достойно умереть. И как только их враги это поймут — а поймут они скоро, с животной, безошибочной интуицией хищника, — их короткая эра на этой планете завершится. Жестоко. Быстро. Бесповоротно. Беллами, со всей своей стальной волей и напускной бравадой, не осознавал, с какой древней, неумолимой силой они столкнулись. Никто не осознавал. Ведь никто, кроме неё, не смотрел в бездонные, лишённые всякой человечности глаза истинных хозяев этой земли.
Но они говорили. Линкольн говорил на их языке. Значит, существовала щель — узкая, как лезвие ножа, но щель! — в этой стене непонимания. Шанс вразумить остальных и попытаться найти путь к диалогу. Ради выживания. Ради их общего будущего и спасения тех, кто медленно угасал в металлической утробе на орбите. Как бы горько и предательски это ни звучало в её собственных ушах, ей была нужна рука этого загадочного, пугающего Линкольна. Он протянул её. И пусть причина крылась в этой безумной, не поддающейся логике связи с лесом, в диком, языческом ярлыке «Дитя Леса», который её разум отчаянно отвергал. Но это спасло ей жизнь. Теперь ей предстояло научиться нести это бремя. Или позволить ему раздавить себя.
Её взгляд, остекленевший от боли и истощения, снова прилип к тени, лишь отдалённо напоминавшей того весёлого, неуклюжего паренька из прошлой жизни. Они обязаны были спасти его. Ценой всего. Значит, завтра ей предстоит улизнуть из лагеря, найти Линкольна и принять его помощь. Даже если это станет последней соломинкой, сломавшей хребет её хрупкому перемирию с Беллами, даже если она навсегда лишится его раздражённого, но сильного покровительства. Чёрт с ним. Она выживала в одиночку до него. Сможет и после. Эта мысль, хоть и обжигала изнутри холодной пустотой, придавала её сжавшемуся сердцу твёрдости остывшего металла.
— Как ты себя чувствуешь, Лисичка? — Голос Октавии, тёплый и живой, словно луч солнца в подвале, прорезал тяжёлый, спёртый воздух. Её глаза излучали такую безоговорочную, почти материнскую нежность, что у Мары на мгновение перехватило дыхание. В этом аду у неё была Октавия. И это было чудом. Хотя глубоко внутри, в самых тёмных закоулках души, клубилась чёрная, беспомощная злоба на несправедливость мироздания. Они не заслужили этого ада. Никто из них. Они заслужили скучную, безопасную жизнь под искусственным светом Ковчега, ссоры из-за пайков и тихие вечера с теми, кого любили. Не этой бесконечной, выматывающей борьбы за каждый вздох.
— Я в порядке, Октавия, правда, — выдохнула Мара, заставляя мышцы лица дрогнуть в подобии улыбки. Больно. Больно даже улыбаться. — Главное — что жива. Раны заживут. Ты сама говорила — здесь всё заживает. — Она попыталась шутить, но звук получился хриплым, сорванным, словно ржавая пила по металлу. — Хотя, признаюсь, я бы продала душу за настоящий душ. С горячей водой, шампунем, пахнущим... чем угодно, только не страхом и пеплом. Только об этом и мечтаю.
И в этот момент, словно в насмешку над её жалкой попыткой нормальности, Джаспер издал новый звук. Не стон, не крик — долгий, выворачивающий душу наизнанку, животный рёв чистой, нефильтрованной агонии. Он вырвался из его пересохшего горла, наполнил тесное пространство шаттла и впился Маре прямо в сердце ледяным шипом. Непрошенные, предательские слёзы тут же застили мир водянистой пеленой. Нет. Не сейчас. Не после всего, что случилось. Она и без того сегодня показала себя полным ничтожеством. Она дёрнулась, пытаясь подняться, чтобы быть рядом, сделать хоть что-то — подать воду, промокнуть пот, просто коснуться его руки, напомнить, что он не один. Но её остановила твёрдая, уверенная хватка Кларк.
— Тебе нужен отдых, — сказала Кларк, не отрывая взгляда от бледного, искажённого маской страданий лица Джаспера. Голос её звучал устало, но в нём не осталось места для дискуссий. — Тебе нужны силы. Тут ты всё равно не уснёшь. Иди. Я буду с ним.
— Но я могу... — начала было Мара, чувствуя, как привычное, глупое упрямство поднимается комом в горле. Она хотела сказать, что полна сил, что будет помогать, пока не рухнет. Но при попытке встать мир поплыл у неё перед глазами в зелёно-чёрных разводах, ноги предательски подкосились, и она едва не грохнулась головой на холодный металлический пол.
— Так-так, храбрая и сильная Лисичка, хватит геройствовать, — Октавия мгновенно оказалась рядом, подхватывая её под локоть. Её поддержка была не просто физической — это был якорь в бушующем море её собственной немощи. — Пойдём, а то я расскажу Джасперу, как ты чуть не угробила себя, пытаясь играть в самоотверженность. Едва ли это его обрадует.
Выйдя на поляну, они оказались в центре всеобщего внимания. Десятки глаз — сонных, любопытных, сочувствующих, откровенно враждебных — устремились на них, словно на экспонаты в музее уродств. Маре стало физически дурно. Воздух, ещё недавно наполненный запахом земли и свободы, теперь казался густым от молчаливого осуждения. Они слышали. Каждое слово, каждое обвинение, выкрикнутое Беллами в порыве слепой ярости. Они видели её сейчас — перепачканную, побитую, едва держащуюся на ногах. Жалкое зрелище. Кто-то за спиной прошипел: «Вот, чокнутая травница и добегалась». Кто-то громко, нарочито фыркнул. Стыд, жгучий и всепоглощающий, залил её щёки густым, пылающим румянцем. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, и осталось лишь одно желание — исчезнуть, раствориться в сгущающихся синих сумерках, только бы не идти этим позорным путём сквозь строй чужих, оценивающих взглядов.
— Не слушай этих идиотов, — прошептала Октавия ей прямо в ухо, её пальцы слегка, но уверенно сжали локоть Мары. — Они как стая — куда вожак, туда и они. Сегодня брат зол на тебя, а завтра будет рвать на себе волосы от беспокойства. Если кто-то посмеет сказать тебе ещё хоть слово, я лично вправлю ему челюсть. Ты же знаешь, я могу.
Они добрались до палатки — маленького, натянутого между ржавым бортом шаттла и старым дубом убежища, которое в тот момент казалось самым желанным местом во всей вселенной. Снаружи, из шаттла, по-прежнему доносились приглушённые, но оттого не менее душераздирающие звуки борьбы Джаспера. А вокруг, словно живое, дышащее существо, висел низкий, непрекращающийся гул леса — тот самый, что давил на виски, наливая голову тяжёлым, пульсирующим свинцом. Октавия мягко, с почти материнской заботой уложила Мару на сложенные в углу спальники и пристроилась рядом. Голова была невероятно тяжёлой, мысли путались, цепляясь за острые обрывки ужаса, боли и горького стыда.
— Расскажи мне что-нибудь, О, — попросила Мара, закрыв глаза. Лишь бы заглушить этот шум. Лишь бы не слышать. Похоже, Линкольн был прав. Этот гул мог свести с ума. Если не научиться его контролировать. Если не стать сильнее.
И Октавия начала рассказывать. Старые, заезженные истории, которые Мара слышала уже десятки раз в их тесной, холодной камере на Ковчеге. Но сейчас они звучали как спасительная мантра, колыбельная для израненной души. Про детство Октавии, спрятанное под полом каюты, где воздух был пыльным и густым от страха разоблачения. Про её мать, хрупкую и несгибаемую, шептавшую сказки о Земле, о синих океанах и зелёных лесах, которых они никогда не увидят. Про Беллами-подростка, мечтавшего не о власти, а о простой чести службы в охране, о справедливости, в которую он тогда ещё верил. Она рассказывала о первом, ошеломляющем чувстве, когда впервые вышла в общий коридор станции, ослеплённая светом и пространством, не зная ещё, какую цену за эту иллюзию свободы придётся заплатить позже. Рассказывала о том, как её одновременно бесит и согревает гиперопека брата, эта стальная клетка, выкованная из любви. Голос Октавии, ровный и спокойный, стал бальзамом. И где-то на середине очередной истории, под этот тихий, убаюкивающий монолог, Мара провалилась в тревожный, беспокойный сон, где реальность смешалась с кошмаром.
Перед тринадцатилетней Марой стоял такой же юный, озорной Джаспер. Он был на год младше, и девочка показушно ворчала на его навязчивость, но никогда не признаваясь, что краем глаза всегда высматривала его в серых коридорах Ковчега и с замиранием сердца ждала их встреч, боясь, что он наконец устанет от её странной, замкнутой натуры, от её тишины и вечных книг.
— Мара, чем думаешь заняться сегодня? — Парнишка шёл задом наперёд, лицом к ней, рискуя врезаться в кого-нибудь из прохожих в узком, похожем на артерию коридоре. Его глаза светились азартом, как две маленькие звезды в тусклом свете ламп. — Можем пробраться на плантации Агро-станции! Сегодня дежурят родители Монти, они нас не сдадут. Или посидим в архивах. Я даже помогу найти те твои заумные книжки по ботанике, про травы и прочее. — Его улыбка была такой открытой, такой глупо-прекрасной, что на сердце становилось тепло и щемяще-больно одновременно.
— Джаспер, смотри куда идёшь, ты же в кого-нибудь врежешься! — буркнула Мара, но не смогла сдержать лёгкой, почти неуловимой улыбки, тронувшей уголки её губ. — Но... если честно, на Агро-станцию я бы сходила. Мы давно туда не пробирались. — Она перешла на заговорщицкий шёпот, слегка наклонившись к нему, и мир на мгновение сузился до них двоих. — Главное — чтобы Мария не узнала. Опять будет читать лекции о безопасности и о том, как меня «надо беречь».
Мара уже пять лет жила под опекой Марии — подруги матери, ставшей ей второй семьёй, якорем в мире, который перестал быть надёжным. Анны, её мамы, не было вот уже пять лет. Яркая, любящая, пахнущая землёй и озоном женщина угасла от болезни, лекарств от которой на всём Ковчеге катастрофически не хватало. Очередь до неё просто не дошла. Справедливость, как и медикаменты, была лимитированным ресурсом.
В тот самый момент, когда Джаспер, всё так же идя спиной вперёд и склонившись к Маре, столкнулся с кем-то, идущим навстречу. Раздался глухой удар, и мальчик кувырком полетел на холодный, отполированный тысячами ног металлический пол.
— Ой! — простонал он, уже сидя и потирая затылок. И вдруг, вместо боли или смущения, залился своим звонким, заразительным, до слёз знакомым смехом. И Мара не смогла удержаться — её собственный смех, лёгкий и редкий, как первый дождь, подхватил его весёлые, беззаботные ноты, заполнив серый коридор на мгновение чистым, искренним светом.
Но внезапно мир вокруг изменился. Коридор Ковчега дрогнул и растворился в безвоздушной, густой темноте. Осталась лишь одна тусклая, мигающая лампочка, освещающая их двоих посреди ничего. Из чёрной, бездонной мглы впереди начал выползать клубящийся, неестественно розовый туман. Он не просто плыл — он шипел, как ядовитая кислота, гудя низким, угрожающим гулом самой природы, обращённой в оружие. Туман медленно, неотвратимо пополз к смеющемуся Джасперу, обволакивая его лодыжки, затем колени, будто живой, голодный зверь. Его смех резко оборвался, сменившись хриплым, полным чистого, немыслимого ужаса воплем.
— Мара! МАРА, ПОМОГИ! СПАСИ МЕНЯ! ОН ЖЖЁТ!
Она проснулась не постепенно, не выплывая из глубин, а рванулась вверх, как от удара электрическим током. Всё тело взорвалось свежей, яркой волной боли, напоминая о каждом синяке, каждой ссадине. Снаружи, из шаттла, опять доносился тот самый нечеловеческий рёв — Джаспер снова вырвался из объятий беспамятства прямо в пасть чистой агонии. Мара обернулась. Октавия спала, её лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь ткань палатки, было спокойным, почти детским. На мгновение Мара ей позавидовала — этой способности отключаться, находить покой. А потом её охватила мучительная, сухая жажда, пересохшее горло горело огнём. Стараясь не издавать ни звука, она выползла из палатки в ночную прохладу.
Ночь была глубокой, бархатистой и невероятно звёздной. Казалось, можно протянуть руку и зачерпнуть горсть алмазной пыли. У корней старого дуба, недалеко от входа в шаттл, сидели две фигуры, сливавшиеся с тенями. Кларк и маленькая Шарлотта. Девочка прижалась к старшей, её худенькие плечики слегка вздрагивали.
— Кларк? Что-то случилось? — тихо спросила Мара, приближаясь, её босые ноги не чувствовали холода земли.
Кларк покачала головой и взглянула на девочку, словно спрашивая молчаливого разрешения. Та неуверенно, почти невидимо кивнула, уткнувшись лицом в колени.
— Нет, с Джаспером всё без изменений, с ним Монти, — так же тихо ответила Кларк, и в её голосе Мара услышала ту же усталость, что копилась в ней самой. — Шарлотту мучают кошмары. Я предложила ей посидеть со мной. Не хочет быть одна.
— Кошмары? — скорее для себя переспросила Мара. Уж кому как не ей знать эту леденящую душу пытку, когда собственный разум становится тюремщиком, а сон — полем битвы с призраками. — Шарлотта, хочешь рассказать? — она присела рядом с девочкой с другой стороны, стараясь, чтобы её голос звучал мягко, как шелест листьев.
— Я вижу родителей, — прошептала Шарлотта, и её голосок дрогнул. — Каждую ночь. Сначала они живые, улыбаются. Зовут меня. А потом... потом я вижу, как их... как их казнят. Снова и снова. И я ничего не могу сделать.
Сердце Мары сжалось в тугой, болезненный комок. Она молча протянула руку и накрыла своей маленькую, холодную ладошку девочки, слегка сжимая её в жесте безмолвной поддержки, пытаясь передать хоть крупицу тепла.
— Знаешь, я не могу сказать, как от них избавиться, — начала Мара, глядя куда-то в звёздную высь. — Меня они тоже преследуют. Но... я могу подсказать, как с ними жить. Как не дать им сломать себя.
— Правда? — в голосе Шарлотты прозвучала слабая, хрупкая надежда, как первый луч солнца после долгой ночи.
— Конечно. Кошмары — это всего лишь тени, страхи, которые обрели форму. Они сильны, пока ты боишься, пока веришь в их власть. Попробуй каждое утро, просыпаясь, даже если ночь была ужасной, говорить себе: «Я сильнее. Они не сломят меня. Я здесь, я жива». И когда твой дух станет крепче самой твёрдой стали, эти тени начнут блекнуть. Они рассыплются, как старое, высохшее стекло. Ты ведь сильная, да? Я в тебе верю.
— Да! — девочка выпрямилась, и в её глазах, влажных от слёз, блеснул знакомый Маре огонёк упрямства, та самая искра, что горела в каждом из них, выброшенном на эту планету. — Конечно, я сильная!
Мара улыбнулась, но улыбка вышла печальной, с грустью в уголках губ. «Она всего лишь ребёнок», — с горькой, едкой горечью подумала она. Как могли их, детей, бросить в это пекло на растерзание?
— Вот и молодец! — ободрила её Мара, и её голос на миг стал твёрже. — Думаю, Кларк нужно вернуться к Джасперу, а мне — в палатку. Не хочешь пойти со мной? Октавия не будет против, уверена. Там тише. — Она протянула руку, и это был жест не просто приглашения, а предложения союза, маленького островка безопасности среди общего хаоса.
Шарлотта доверчиво взяла её, и они вместе пошли обратно, под леденящий душу аккомпанемент страданий, доносящийся из шаттла, — звук, который стал уже частью ночной симфонии этого места. В эту ночь Мара больше не сомкнула глаз. В её голове, словно в проклятом котле, бушевала адская смесь: душераздирающие крики Джаспера, неумолчный, давящий гул леса, отдающийся эхом в костях, и её собственные, тяжёлые, бесконечно кружащие по одному и тому же замкнутому кругу мысли.
С первыми, робкими лучами солнца, окрасившими небо в нежные, перламутрово-розовые тона, Мара выползла из палатки. Воздух был чист, прохладен и полон птичьих трелей, которые казались насмешкой над их болью. Октавия уже носилась по лагерю, её неиссякаемая энергия была как глоток свежего воздуха. Шарлотта тихо посапывала в углу, её лицо наконец обрело покой. Тело Мары ныло единым, сплошным стоном; вчерашние ссадины и раны покрылись тонкой, стягивающей кожу корочкой, обещая новые шрамы. На утреннем свету она разглядела свои руки — они были исполосованы причудливой сетью алых царапин и фиолетовых синяков, будто её пропустили через терновые заросли. По чистой, выжженной привычке она направилась к выходу из лагеря, к своей утренней порции ягод, к тихому ритуалу, дававшему иллюзию контроля. И совершенно вытеснила из памяти новый, железный запрет Беллами.
— Эй, куда это? — грубый, лишённый всякой вежливости голос охранника, парня из ближнего круга Беллами, остановил её как невидимая стена. — Приказано никого не выпускать. Особенно тебя. Слова Беллами.
Мара чуть не задохнулась от внезапного, острого приступа злости и унижения, которые сдавили горло. Она развернулась, не сказав ни слова, и поплелась обратно к шаттлу, чувствуя на спине десятки колющих, оценивающих взглядов. Лагерь просыпался, и вместе с пробуждением росло глухое, недовольное ворчание, прорывавшееся сквозь утреннюю тишину.
— Ну когда этот уже заткнётся? С ума сойти, — кто-то буркнул, проходя мимо с пустым котелком.
— Из-за него спать невозможно! Хоть бы уже... — фраза оборвалась, но смысл висел в воздухе, тяжёлый и неприятный.
— Тсс, она же тут, слышит...
Мара закатила глаза, чувствуя, как ярость, горячая и беспомощная, закипает у неё внутри. «Бесчувственные, эгоистичные идиоты, — пронеслось в голове. — Посмотрела бы я на вас, окажись на его месте кто-то из ваших друзей».
В шаттле царила знакомая, гнетущая атмосфера — смесь боли, отчаяния и упрямой надежды. Кларк, с тёмными, как синяки, кругами под глазами, меняла Джасперу пропитавшиеся сукровицей повязки. В руках у неё был небольшой, тёмно-красный, почти чёрный клочок чего-то скользкого.
— Привет, — тихо сказала Мара, входя. Звук её голоса казался чужим в этой давящей тишине, нарушаемой лишь прерывистым хрипом Джаспера. — Как он?
— Без изменений. Вернее, хуже. Инфекция расползается. Ромашка не справляется, я хочу вырезать очаг воспаления — голос Кларк был плоским, профессиональным, но в нём угадывалась трещина. Она потянулась к ножу и начала методично раскалять его узкое лезвие над небольшим, голубоватым огоньком газовой горелки. — Ты знаешь, что это? — она протянула Маре тот странный красный клочок.
Мара взяла его. Материал был холодным, упругим,, начинающим слегка подсыхать, явно водного происхождения, пахнущим тиной и чем-то металлическим. Она задумчиво покрутила его в пальцах, пытаясь вызвать из глубин памяти хоть какой-то образ.
— Не похоже на наземное растение. Это водоросль. Или что-то очень похожее, — она рассеянно провела рукой по лбу, чувствуя, как под пальцами проступает холодный пот. — Я изучала флору Земли, но подводный мир... никогда не думала, что эти знания когда-либо пригодятся на Ковчеге. А откуда это?
— Земляне приложили это к его ране, когда прижигали её. Скорее всего, это сработало как природный антисептик. Или даже антибиотик. Иначе он бы не протянул и дня с таким ранением, — объяснила Кларк, и в её словах звучала горькая догадка.
— Почему ты не сказала раньше? Чёрт! — Мара раздражённо, почти яростно сделала круг вокруг Джаспера, её движение было резким, нервозным, как у загнанного зверя. — Тогда я бы искала не на земле, а в воде! Я была у озера, там такого не видела. Может, растёт в реке? Вы же видели реку?
— Нет, Мара. — Кларк повернулась к ней, и в её усталых, запавших глазах читалась непреклонность, выкованная из ответственности и отчаяния. — После вчерашнего ты никуда не пойдёшь. Ты еле держишься на ногах. И тебя вряд ли выпустят после... всего, что было. Я закончу тут, и мы с Финном сходим. Может, в лагере есть ещё кто-то, кто разбирается в растениях. Останься. Помоги здесь. Пережди бурю и залечи раны. Держите его. — Последнее было чётким, безэмоциональным приказом, отданным Финну и Монти.
Она склонилась над Джаспером с раскалённым докрасна ножом. Раздался новый, пронзительный, осознанный вопль — на этот раз в нём была не только боль, но и дикий, животный ужас перед этой пыткой. Мара невольно отвернулась, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы.
— Хватит! Вы убиваете его! — в шаттл ворвалась Октавия, её лицо было искажено смесью ужаса и ярости. Она бросилась к Кларк, пытаясь остановить её руку, вырвать нож.
— Ничего не выйдет, — раздался холодный, ровный, как поверхность озера перед бурей, голос в дверном проёме. Беллами. Он вошёл, и его массивная фигура словно поглотила скудный свет, заполнив собой пространство. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по Маре, задержался на долю секунды, и затем упал на Джаспера, и в нём не было ничего, кроме ледяной, беспощадной констатации факта.
Руки Мары затряслись. Не от страха. От гнева. Чистого, белого, всепоглощающего гнева, который поднялся из самой глубины её существа, смешавшись с вчерашней обидой, болью и беспомощностью в один взрывоопасный коктейль.
— Не тебе об этом говорить, Беллами! — она прошипела, заслонив Джаспера своим хрупким телом, будто могла стать живым щитом между ним и этим холодным приговором. Глаза её горели изумрудным огнём, в пучине которых колыхало само пламя ярости. — Он выживет! Он сильный! Ничьи старания не будут напрасными!
— Да, Беллами, — голос Кларк был резок и холоден, как сталь скальпеля. — Мы не тащили его полдня через весь лес, чтобы просто сдаться, когда стало тяжело.
— Он труп, — Беллами отчеканил каждое слово, его взгляд был прикован к Маре, игнорируя всех остальных. Он делал это намеренно, она чувствовала кожей — это была атака, удар ниже пояса, направленный именно в неё. Его слова, тяжёлые и тупые, как кувалда, били точно в цель, стараясь добить её окончательно, сломать её упрямство. — Вы все это прекрасно понимаете, но упрямитесь из сентиментальности. Он всех уже достал. Его вой мешает спать, мешает думать, отвлекает всех от работы и ломает их настрой.
— Ох, достал? — голос Мары сорвался, превратившись в тихий, хриплый, полный чистейшего яда и ненависти крик. — Какая жалость, что его агония приносит всем такие неудобства! Но терпеть придётся, Беллами! На его месте мог оказаться любой из нас! Ты! Твоя сестра! Любой! Мы обязаны бороться за него до последнего! Не тебе решать, жить ему или умереть! Ты не Бог, не судья и не палач!
— Не тебе бы открывать рот, Веснушка, — он произнёс её прозвище с таким ледяным, режущим презрением, что её сердце сжалось от внезапной, острой боли. — Не после вчерашнего. Раскрой, наконец, глаза и посмотри на него. Ему конец. Вы не готовы идти до конца. А я готов. Он здесь третий день. Если до завтра ничего не изменится, я прикончу его сам. Из милосердия. Чтобы положить конец этим мучениям.
И Мара сорвалась. Всё, что копилось — унижение, страх, беспомощность, ярость, обида на его слова у озера — вырвалось наружу единым, слепым порывом. Она бросилась на него, ударила ладонями в его твёрдую, как скала, грудь со всей силы, на которую только была способна.
— Не смей говорить такое! — она двигалась на него, не отступая ни на шаг, её лицо было искажено не детским страхом, а взрослой, обжигающей яростью. — Захочешь убить его — тебе придётся начать с меня! Сможешь? Придушить меня собственными руками, Беллами?! Посмотри мне в глаза и скажи, что сможешь!
Он смотрел на неё, и в его тёмных, всегда таких уверенных глазах бушевала настоящая буря. Ярость после вчерашней ночи, страх, который он не смел признать, её слепая, самоубийственная смелость — всё это смешивалось в нём, заставляя мышцы на скулах играть. Она бесила его всем — своей хрупкостью и упрямством, этими слезами у озера и этим огнём в глазах сейчас. Но он сдержался. Сжал челюсти так, что выступили желваки. Не сейчас. Не здесь, при всех. Это была бы его слабость.
— Октавия, пойдём, — бросил он сестре, резко разворачиваясь к выходу, его спина была прямая и напряжённая.
— Я остаюсь, — чётко, без тени сомнения ответила Октавия, и её слова повисли в воздухе открытым, дерзким вызовом.
Беллами замер на секунду, его плечи напряглись ещё сильнее, но он не обернулся. Просто тяжело ступил на металлический трап и вышел, его шаги отдавались глухим, гневным эхом.
Мара раздражённо, с дрожью выдохнула, когда он ушёл. План действий начал складываться в её голове, холодный и ясный, как отточенное лезвие. Кларк пойдёт с Финном искать водоросли в реке. Значит, её путь иной. Она мысленно вернулась к вчерашнему дню, к низкому голосу Линкольна, прозвучавшему сквозь шум её собственной паники: «Я найду тебя, если захочешь помощи». Нужно было подать знак. Нужно было захотеть по-настоящему.
Она вышла из шаттла на нижний ярус, в уже привычный хаос просыпающегося лагеря. Беллами и его ближайшие приспешники отсутствовали — уже ушли на охоту, добывать пропитание для лагеря. Отлично. Их не будет несколько часов. Но на выходе, у жалкой изгороди из кольев, стояли другие, не менее бдительные часовые. Нужно было найти лазейку, щель в этой новой тюремной стене.
Погружённая в мысли, она машинально шла к палатке, почти не глядя под ноги, и на полном ходу врезалась во что-то твёрдое и неприятно податливое.
— Эй! Чокнутая травница, глаза разуй! — Это был Мерфи. Идеально. Того, кого хотелось бы видеть меньше всех в этой вселенной. — Что это за потерянный вид? Опять что-то задумала? — Он осклабился, и в его глазах читалось привычное, ядовитое удовольствие от чужого дискомфорта. — Беллами передал, что ты под особым присмотром. Сказал, в случае чего могу и к дереву привязать. Для твоего же блага, понятное дело. Чтобы не навлекала беду.
Но Мара его уже не слушала. На неё, словно ледяная лавина, обрушился шум леса. Не привычный, давящий гул, а оглушительный, пронизывающий насквозь, полный такой тоскливой, вселенской скорби и тревоги, что у неё перехватило дыхание. Лес не гудел — он выл. Выл сотней голосов. Мертвы. Мертвы. Мертвы.
— Мертвы... — вырвалось у неё шёпотом, непроизвольно, как эхо этого внутреннего крика.
— Чего несёшь, психованная? — Мерфи грубо толкнул её в плечо, и боль, острая и жгучая, пронзила всё тело, смешавшись с болью от лесного воя.
Но она почти не почувствовала её физически. Перед глазами всплыли образы: Трина и Паскаль. Их не видели уже больше суток. Октавия вчера упоминала об этом, подслушав тревожный, скупой на детали разговор брата.
— Трина и Паскаль... — её голос звучал призрачно, отстранённо, будто говорил кто-то другой. — Они мертвы.
— Чего?! — Мерфи на мгновение опешил, но тут же злорадство, смешанное с суеверным страхом, вернулось в его глаза. — Давно надо было выбить из тебя всю дурь! Сводишь всех с ума! — Он занёс руку для нового, более сильного удара.
Но удар не состоялся. Со стороны, как разъярённая фурия, в него влетела Октавия.
— Эй, урод! Иди вымещай злость на ком-то своём размера! — она отшвырнула Мерфи прочь с такой силой, что тот едва удержался на ногах, и тут же обернулась к Маре, её руки были тёплыми и твёрдыми. — Всё, Лисичка, хватит. Пойдём в палатку. Ты и так еле на ногах держишься.
Оказавшись внутри, в относительной, зыбкой тишине их маленького убежища, Мара схватила подругу за руку, её пальцы были холодными и дрожащими.
— Октавия, мне нужна твоя помощь. Мне нужно в лес. Сегодня. Сейчас.
— Что? Нет, это безумие! Ты еле ходишь! После вчерашнего... Беллами...
— Пожалуйста, — в её голосе прозвучала не просьба, а мольба, отчаянная и безоговорочная.
Октавия вздохнула, и Мара заметила, что её подруга выглядит необычно подавленной, её обычная жизнерадостность куда-то испарилась.
— Что-то случилось, О? — спросила Мара мягче.
Та нехотя, с неохотой призналась: Атом, парень, с которым у них был тот самый порывистый, пьянящий поцелуй, внезапно отдалился, стал избегать её. Оказалось, Беллами «поговорил» с ним. Не просто поговорил — дал понять, кто здесь главный, чьи интересы важнее. И теперь Октавия, обычно такая уверенная и независимая, чувствовала себя униженной и потерянной.
Мара едва не фыркнула, но сдержалась. Сердечные переживания... ей бы такие проблемы. Вместо сводящего с ума гула, смертельных угроз, умирающего друга и этой постоянной, гнетущей борьбы за место под этим странным солнцем. И тогда, почти не думая, повинуясь лишь импульсу, она выдала совершенно спонтанную, почти детскую сделку: если Октавия поможет ей выбраться, Мара попробует поговорить с Атомом. Вразумить его. Объяснить. Сделать что угодно.
— Обещаю, О. Это важно. Очень. Я не могу сейчас рассказать почему, но ты узнаешь первой, как только разберусь, — прошептала она, глядя подруге прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю серьёзность.
— Ты толкаешь меня на чудовищную глупость, — прошептала в ответ Октавия, но в её глазах уже читалась решимость. — Ладно. Но вернись до заката. Обещай. Иначе я сама пойду тебя искать, и тогда Беллами привяжет к дереву нас обеих.
Мара пообещала, сжимая её руку в ответ, надеясь в глубине души, что сможет это обещание сдержать.
План был прост до гениальности: отвлечь и проскользнуть. Притаившись в кустах у палатки рядом с выходом, Мара замерла, следя за Мерфи, который похаживал туда-сюда, как цепной пёс, высматривая нарушителей. Затем появилась Октавия. Она что-то сказала ему, засмеялась своим самым обезоруживающим, сияющим смехом, который заставил даже Мерфи на мгновение растеряться. И вдруг — с театральной, но убедительной грацией — пошатнулась и «упала в обморок» прямо на него.
«Вот даёт», — мысленно восхитилась Мара, чувствуя, как уголки её губ дрогнули в улыбке. Сработало. Мерфи, растерянный и внезапно оказавшийся в центре внимания с полубесчувственной девушкой на руках, подхватил Октавию и понёс её к шаттлу, к Кларк, увлекая за собой взгляды остальных охранников и любопытных.
Используя эту драгоценную секунду всеобщего замешательства, Мара, пригнувшись почти к земле, метнулась вперёд и юркнула в зелёную, манящую её чащу, как тень растворяется в ночи. Лес сомкнулся за её спиной, приняв в свои объятия.
Она бежала, не оглядываясь, отдаляясь от лагеря, от криков, от взглядов, от этого гнетущего чувства заключения. Остановившись у гигантского, покрытого седым мхом и лишайниками валуна, она прислонилась к нему спиной, пытаясь перевести дыхание. А как его искать? Как дать знать Линкольну, что она готова? И как не наткнуться на охотившихся в лесу Беллами и его шайку, которая наверняка рыскала где-то недалеко?
Девушка приложила ладонь к шершавой, живой коре ближайшей сосны, закрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох. Воздух пах хвоей, влажной землёй, цветочной пыльцой и чем-то незнакомым, сладковато-горьким. Она попыталась слушать, по-настоящему, как просил Линкольн. Но в ответ — лишь тот же оглушительный, скорбный гул, теперь смешанный с острой, щемящей тревогой. «Мертвы».
И тут она почувствовала присутствие. Не звук шагов, не шелест листьев — смену давления в самом воздухе, тысячу невидимых игл, впившихся в кожу затылка и спины. Сердце её замерло на долю секунды, затем забилось с такой бешеной, животной силой, что кровь загудела в ушах. Она резко обернулась, инстинктивно приготовившись бежать, и увидела его.
Линкольн. Он стоял в трёх шагах от неё, абсолютно неподвижно, сливаясь с лесными тенями, словно часть пейзажа. И в его тёмно-янтарных глазах, видимых над загадочной, полированной костяной маской, читалось не удивление, а холодное, ожидающее, почти хищное удовлетворение.
— Ты следил. Опять.
— Я знал, что ты придёшь, — его голос, низкий и бархатистый, с диковинным, певучим акцентом, проигнорировал её вопрос. Он будто бы произносил сухой факт, как о погоде.
— И как ты собираешься учить меня «слушать»? Поставим парту посреди леса, будешь читать лекции о шаманизме? — сарказм в её голосе был её же защитой, тонким щитом против охватившего её глубокого, инстинктивного трепета.
— Урок первый, — сказал он, не удостоив её колкости даже взглядом. — Лес не терпит чужаков. Ты должна освободиться. Иначе ничего не выйдет. Избавься от этого. — Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, как горная порода, упёрся в пластиковый браслет на её запястье, в мигающий огонёк, связывавший её с прошлым, а его лицо охватила гримаса призрения, непонимания. — Оно не отсюда. Оно глушит голос.
— Нет. Нельзя, — она инстинктивно прикрыла браслет другой рукой, как будто он мог прочесть в этом мигающем огоньке всю её жизнь, всю её любовь к Марии, всю её вину.
— Сейчас. Или никогда. Либо ты учишься слушать по-настоящему. Либо нет. — В его тоне не было места торгу, сомнению, уговорам. Это был ультиматум, чистый и жёсткий, как клинок.
— Зачем тебе это? Зачем помогать мне? — выдохнула она, чувствуя, как почва уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Лес вокруг казался внезапно враждебным, сжимающимся.
— Ты другая. Не такая, как остальные с неба. Лес... признаёт тебя. Других — нет. Мне интересно, почему, — он медленно, подобно большому, грациозному хищнику, начал обходить её по кругу, его взгляд изучал каждую веснушку, каждый синяк, каждый изгиб бровей, словно читал карту неизвестной земли. — По праву крови, по зову внутри, ты ближе к нам, чем к ним. Родилась такой. Там. — Он снова указал взглядом на браслет. — Он не позволит тебе услышать, пока ты не едина с лесом. Не связана с ним. Выбор.
Он протянул руку. Не для рукопожатия. Руку как инструмент, как орудие освобождения. Ту самую «протянутую руку». Мару разрывало на части. На одной чаше весов — Мария. Единственный человек, который ждал её там, в металлическом аду, верил, что она жива и надеялся. Что с ней станет, когда этот огонёк погаснет навсегда? Это будет убийство. На другой чаше — всё. Джаспер. Их общее выживание. Её рассудок, который мог не выдержать этого гула. Влияние на землян, таинственное и пугающее, которое она ещё даже не осознала до конца. Она уже сделала выбор той ночью в шаттле, слушая предсмертные хрипы друга. Быть сильнее. Пожертвовать всем. Заплатить любую цену.
Дрожащей, но решительной рукой она протянула ему запястье с браслетом. Линкольн быстрым, точным, почти невесомым движением подсунул лезвие своего обсидианового ножа под пластиковую защёлку. Раздался сухой, окончательный щелчок, похожий на звук ломающейся кости. Он не снял — содрал, одним резким, безжалостным движением, как сдирают с раны чужеродную, отравленную, мёртвую плоть. Он опасливо отступил от браслета, как от опасного и мерзкого существа. Браслет упал к её ногам в высокую траву, безжизненно мигнув в последний раз тусклым красным светом, и затих.
И тогда на неё обрушилось Оно. Не гул. Не шум. Цунами. Океан чистого, нефильтрованного ощущения, звука, эмоции, боли, жизни, смерти и древней памяти, ворвавшийся в каждый нейрон, в каждую клетку её тела, смывая все барьеры, все плотины. Лес закричал внутри неё. Сотней, тысячей голосов, на тысяче забытых языков, смысл которых был ясен без перевода — это было знание крови, земли, корней. Это было невыносимо. Она согнулась пополам, вцепилась руками в голову, из горла вырвался сдавленный, хриплый, бессмысленный крик, заглушаемый рёвом вселенной. Мир превратился в вихрь зелёного огня, запахов, тактильных ощущений и нескончаемого, вселенского воя. Она теряла себя, растворялась в этом потоке.
— Сконцентрируйся. — Голос Линкольна пробился сквозь какофонию, как луч сквозь штормовые тучи, острый и командный. — Найди границу. Между его криком и твоим разумом. Между тобой и им. Нащупай её. Начерти. Это твоя земля, твоя крепость.
Сквозь слезы, боль, панику, сквозь ощущение, что её разум вот-вот лопнет, как перезрелый плод, она пыталась. Мысленно металась в этом бушующем океане сознания леса, ища точку опоры, островок собственного «Я», тихую гавань в шторме. И нашла. Тонкую, почти неосязаемую, но прочную, как стальная нить, линию. Грань между её мыслями, её воспоминаниями, её болью — и голосом леса, его памятью, его болью. Она ухватилась за неё из последних сил, мысленно оттолкнув бушующую стихию, очертив вокруг своего сознания невидимый, но прочный барьер, стену из света и воли.
Гул не исчез. Но он отступил. Стал фоном, мощным, но управляемым, как шум далёкого, величественного водопада, который теперь можно было не только слышать, но и чувствовать его направление, его настроение. Она медленно, с невероятным усилием выпрямилась, отняла дрожащие, влажные от слёз и пота руки от ушей. По её лицу текли ручьи, смешиваясь с грязью и кровью. От перенапряжения кровь потоком хлынула из ноздрей. Она подняла на Линкольна широко раскрытые, полные немого изумления и первобытного страха глаза.
— Он... — её голос был хриплым шёпотом, звуком, рождённым где-то в глубине израненной глотки. — Он кричит. Но не так, как раньше... ему больно. Что-то происходит. Далеко. Что-то... тёмное. Оно жжёт.
— Туман, — коротко и мрачно произнёс Линкольн. Его собственное тело напряглось, будто уловило на ветру ту же угрозу, его взгляд метнулся вглубь леса. — Уходи, Дитя Леса. На сегодня конец. Я найду тебя снова. Когда будешь готова к следующему уроку.
Он развернулся и почти бесшумно, не как человек, а как дух, как тень от пробежавшего облака, растворился в чаще, оставив её одну с новым, оглушительным знанием и леденящим душу словом.
Туман. Слово ударило по памяти, как удар молота, оживляя спящий кошмар. Её сон. Маленький, смеющийся Джаспер, поглощаемый розовым, клубящимся, шипящим туманом. Смерть Трины и Паскаля... «Мертвы»... тоже «туман»? Ледяной, парализующий ужас сковал её тело, вытеснив всю боль. Беллами. Охотничья партия. Они ещё в лесу. Сейчас. В этом самом лесу, где «что-то происходит».
Не думая, не рассуждая, повинуясь лишь внутреннему, паническому импульсу и едва уловимым теперь подсказкам, которые тонкими, дрожащими нитями тянулись к ней из окружающего гула — нитями тревоги, боли, чужого страха, — Мара рванула с места. Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о выступающие корни-капканы, царапаясь о ветки-когти, игнорируя пронзительную боль в рёбрах и нарастающее головокружение. Она должна была найти их. Предупредить. Спасти. И плевать, что он скажет, как будет смотреть на неё своими тёмными, полными гнева и непонимания глазами. Она мчалась сквозь зелёный, переливающийся светом и тенями полумрак, и лес, будто понимая её отчаянную цель, мягко подталкивал, направлял, укорачивая путь, подсказывая повороты.
Вылетев из-за огромного, седого мхом пня, похожего на спящего великана, она на полном ходу врезалась во что-то твёрдое, тёплое и знакомое, потеряв равновесие и шаткое душевное равновесие.
— Какого чёрта?! — знакомый голос, полный изумления, мгновенно сменившегося настороженностью и вспышкой того самого, вечного раздражения. Сильные, железные руки схватили её, удержали от падения, впились в её плечи.
Беллами. Он смотрел на неё, его лицо выражало полное, оглушённое недоумение, но в глазах уже зажигались первые искры гнева и вопроса.
И в тот же миг, прежде чем она успела выдохнуть хоть слово, недалеко от них, из-за сплошной стены деревьев и папоротников, раздался чей-то дикий, переполненный чистым, немыслимым ужасом крик. Не предсмертный. Крик того, кто только что увидел нечто, перед чем меркнет даже смерть.
Мара успела. Но, глотая воздух и глядя в потемневшие глаза Беллами, она с ужасом поняла, что, возможно, опоздала.