Столкновение
Солнце, это ослепительное, незнакомое чудо, начало свой неспешный, величественный спуск к зубчатому горизонту, окрашивая небо в тревожные оттенки синевы и ржавчины. Для Октавии этот закат стал не символом покоя, а тикающими часами над пропастью. Каждая минута, отмеряемая длинными, уродливыми тенями, тянула за собой туже струну внутренней тревоги, натянутую до звона. Она металась по лагерю, уже не первый час, её движения, обычно такие грациозные и уверенные, стали резкими, порывистыми, как у загнанного в клетку зверя. Палатки, шалаши, группы подростков у костра — всё сливалось в одно цветное, шумящее пятно, на фоне которого она искала одно-единственное лицо. Бледное, с веснушками и слишком умными, слишком глубокими, как лесная чаща, зелёными глазами.
— Видел Мару? — бросала она то одному, то другому, и в её голосе звучала уже не просьба, а требование, сдобренное растущей, как плесень на сырых стенах, паникой.
В ответ — покачивание головой, пожимание плечами, равнодушное «неа». Каждое «нет» было маленьким ударом молотка по стеклянному колпаку её спокойствия, оставляя паутину трещин. Октавия оббежала известный периметр леса, не отваживаясь углубиться в зелёную чащу, что начиналась в двадцати шагах от кольев изгороди — этих жалких зубочисток, воткнутых в плоть земли. Она не боялась потеряться, но боялась того, что после её ухода в лес никто не заметит пропажи её необычной рыжеволосой подруги. Она боялась представить Мару одну в этой живой, дышащей, абсолютно чужой темноте, которая уже начинала сочиться из-под деревьев синими чернилами. Мара не задерживалась так долго. Никогда. Особенно сейчас, когда в стальном сердце шаттла медленно угасал Джаспер, и каждый его хриплый вздох отдавался в её собственной груди ледяным эхом.
Мысль о нём, о мальчишке с доброй, немного косой улыбкой, заставила Октавию сглотнуть ком в горле, шершавый и горький. Мара рассказывала о нём прошлой ночью, в палатке, голосом, в котором таилась давно забытая, законсервированная временем и болью нежность. Они были друзьями в её другой жизни, жизни до тюрьмы, до приговора, до четырнадцати лет, перечеркнувших всё, как жирный крест. Джаспер всегда крутился рядом, как преданный, немного надоедливый щенок: то притащит пучок запретной зелени с Агро-станции, рискуя получить наряд, то просиживал с ней долгие часы в пыльной, пахнущей старыми книгами тишине архивов, просто чтобы быть рядом. Он был там, когда умерла её мать. Маленький, неуклюжий якорь в бушующем, несправедливом море её горя. Он был лучом света в её тусклом, сером детстве, и Октавия понимала — понимала кожей, костями, нутром — какую ценность он для Мары представлял. Если он умрёт, Мара не просто заплачет. Она сломается, рассыплется, как древняя фарфоровая кукла, и Октавия не знала, хватит ли у неё сил и умения склеить эти острые, ранящие осколки обратно.
Да и она сама, если честно, отчаянно хотела его спасти. Этот парень, оказавшийся сильнее и храбрее, чем можно было предположить, говоривший о её подруге с таким тёплым, неизжитым, почти благоговейным восхищением... Он заслуживал шанса. Они все заслуживали шанса, даже здесь, в этой грязном, кровавом Аду.
Октавия сделала ещё один круг, её сапоги, уже стоптанные, поднимали облачка едкой пыли, смешанной с пеплом. Она заглянула в шаттл, где Кларк, с лицом, высеченным из белого, беспросветного мрамора, меняла компресс на пылающем лбу Джаспера. Воздух внутри был густым, тяжёлым, пропитанным запахом гноя, пота и отчаяния.
— Она не возвращалась? — голос Октавии прозвучал хрипло, сорвавшись где-то глубоко в груди.
Кларк лишь отрицательно, устало мотнула головой, не отрывая взгляда от уродливой, сочащейся раны. «Последний раз я видела её утром, когда она принесла ромашку и умчалась обратно в лес, словно её гнали демоны», — казалось, кричало каждое напряжение её согбенных плеч. Ирония судьбы была горькой, как полынь, и острой, как лезвие: брат тоже пропал. Беллами и его охотничья партия не возвращались уже несколько часов, оставив лагерь на попечение Атома и его подручных, чьи порядки с каждым часом становились всё более жёсткими, циничными и напоминали звериные законы стаи.
Октавия нервно закусила ноготь большого пальца, ощущая под зубами грязь земли, металлический привкус страха и собственную беспомощность. Она знала. Костями знала. Что-то случилось. Мара не могла просто заблудиться. Не та она. Она рассказывала о шепоте леса, о том, как он вёл её к воде, к растениям, как живой, пульсирующий компас. Октавия верила. Не могла не верить. После сотен ночей в одной тесной камере, после тихих, украдкой рассказанных в темноте секретов, после того, как видела, как Мара просыпается в холодном поту, с расширенными от ужаса зрачками, от видений, которые потом с пугающей точностью сбывались. Эта девушка была странной, чудесной, другой. И сейчас эта самая «другость», это тонкое, почти мистическое понимание мира, могло стоить ей жизни, став не даром, а смертельным проклятием.
И тогда, словно в ответ на её отчаянные, метущиеся мысли, из леса на опушке, из сгущающейся зелёной мглы, возникла фигура. Не Мары. Беллами. Он вышел из чащи, неся через плечо тушу незнакомого, странного зверя — ещё одно кровавое доказательство его силы, его неоспоримой роли кормильца и защитника. За ним, усталые, но довольные, с волчьими ухмылками, плелись Мерфи и ещё пара парней, замыкая караван.
Сердце Октавии упало, а затем забилось с новой, отчаянной силой. Она метнулась к брату, забыв про всё — про приличия, про гордость, про страх перед его гневом.
— Беллами! — её голос сорвался, перекрывая шум лагеря. — Ты видел Мару?
Он остановился, скинув тяжёлый, окровавленный груз на землю с глухим стуком. Его глаза, оценивающие, усталые, с тенями под ними, встретились с её взглядом. В них она прочла привычную усталость, раздражение, но не тревогу. Ещё нет.
— Нет, — ответил он, вытирая лоб тыльной стороной руки, оставляя грязную полосу. — А должен был? Небось, опять где-то ковыряется в кустах, выискивая очередное «волшебное» зелье для своего умирающего кавалера. Она далеко не ушла бы. Знает персональные правила.
— Нет, Беллами, ты не понимаешь! — в её голосе прозвучала настоящая, неконтролируемая дрожь, леденящая, как ветер с гор. — Мары нет с самого утра! Она не вернулась после того, как ушла! Что-то не так! Я чувствую!
Его лицо, только что расслабленное усталостью и добычей, мгновенно застыло, превратившись в каменную маску. Но Октавия, знавшая каждую его микро-мимику, увидела — в глазах промелькнула тень. Не раздражения. Быстрее. Острее. Похожая на искру тревоги, чистой и незамутнённой, которая тут же, в доли секунды, была подавлена, затоптана, спрятана в самый тёмный угол. Он обвёл взглядом лагерь, медленно, будто впервые замечая отсутствие маленькой, рыжей, вечно мелькающей где-то на периферии фигурки.
— Повтори? — не попросил, а приказал. Совершенно отличным от предыдущего тоном. Низким, ровным, как поверхность воды перед штормом. Опасным.
Несколькими часами ранее. Лес.
Лес поглотил её целиком, без остатка, как амеба поглощает неосторожную частицу. Время потеряло смысл, линейность, расплылось в калейдоскопе зелени, запахов влажной земли, хвои, цветущей гнили и нарастающего, неумолимого, тошного отчаяния. Мара сбилась со счёта, сколько часов она бродила, ползала на коленях, продиралась сквозь колючие, цепкие заросли, которые казались живыми и враждебными. Она искала не просто растение. Она искала чудо. Надежда, с которой она вышла на рассвете, похожая на яркий, горячий уголёк в груди, теперь была похожа на жалкую, тлеющую, почти холодную золу, развеиваемую каждым новым, бесплодным шагом.
Руки её, тонкие и бледные, почти прозрачные на запястьях, были исполосованы алыми, сочащимися царапинами, ладони стёрты в кровь о кору и острые камни, земля въелась под ногти, превратив их в чёрные траурные пластины. Ноги, одетые в уже рваные, промокшие джинсы, горели от усталости и ссадин, каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах. Но она шла. Возвращаться с пустыми руками, с пустой душой, было нельзя. Невозможно. Это было бы предательством. Предательством Джаспера, его доверчивого взгляда из прошлого, предательством самой себя, своих знаний, своей странной, мучительной связи с этим местом. Сейчас вся надежда была на неё и на Кларк, которая билась в шаттле со смертью, вооружённая холодным умом и кипящим отчаянием. Мара не помнила, когда последний раз спала, когда ела что-то существенное. Мир сузился до одной цели, одного навязчивого, сверлящего мозг импульса: спасти того мальчишку. Спасти кусочек своего прошлого, последнее живое напоминание о том, что когда-то, до тюрьмы, до Кейна, до всего этого ада, в её жизни была простая, человеческая, безусловная доброта.
Гул леса, обычно давящий и неразборчивый, стоял в её ушах не стеной, а океаном. Бушующим, безумным, полным голосов, которые она не могла разобрать. Она пыталась не слушать его, а пробиться сквозь него, как слепой сквозь бурю, ища тихую, знакомую ноту — ту самую, что вела её к озеру, как путеводная ниточка. Но вместо направления она ловила лишь обрывки, вспышки, искажённые сигналы: вспышку холодного, хищного любопытства там, волну глухой, древней ярости здесь, резкий, металлический, колющий привкус чужой, направленной опасности. Она пыталась прислушаться, просить, молить, впиваться сознанием в эту пульсирующую ткань бытия, но шум был слишком велик, слишком хаотичен. Это был не голос, а вопль. Вопль самой земли, смешанный с её собственным внутренним, беззвучным криком. Ей казалось, лес пытается её остановить, вернуть, отогнать прочь от чего-то, от какой-то черты, которую она вот-вот переступит. Но сдаваться было нельзя. Надежда, говорила она себе, умрёт последней. Или умрёт вместе с ней, похоронив под собой всё.
И в этот миг, поверх общего, оглушающего гула, раздался звук. Чёткий, хрустальный, сухой. Совершенно чужеродный. Резкий щелчок сломавшейся ветки. Но не под её ногой. Где-то рядом.
Мара замерла, превратившись в статую изо льда и страха. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски горячими, тяжёлыми волнами. В ушах зазвенела тишина — та самая, звенящая, предсмертная тишина, и в ней, как набат, отдавалось бешеным, неровным боем её собственное сердце, готовое вырваться из груди. Вся её кожа, от макушки до пят, покрылась мурашками, каждый волосок на затылке и руках встал дыбом, сигнализируя об опасности древним, позабытым кодом. Это было не просто звук. Это было нарушение. Вторжение в хрупкое равновесие. И лес вокруг, казалось, затаил дыхание, замер в напряжённом, зловещем ожидании, наблюдая.
Свист. Короткий, пронзительный, как лезвие бритвы, рассекающее воздух. Что-то острое, невидимое, тёмное, просвистело в сантиметре от её головы, сбивая прядь волос, и с глухим, влажным звуком вонзилось в ствол сосны позади. По краю мочки уха пробежала волна обжигающей, режущей боли, точечной и яркой. Тёплая, липкая жидкость тут же потекла по шее, за шиворот. Кровь. Ещё миллиметр, чуть иной наклон головы — и стрела пронзила бы голову, поставив точку в её короткой, нелепой истории.
Это не был хищник. Хищник рычит, пахнет, нападает из засады с криком, с рыком, с демонстрацией силы. Это было тихо, метко, расчётливо, почти профессионально. Без эмоций. Земляне.
Инстинкт, древний и неумолимый, сработал быстрее мысли, парализуя сознание и отдавая тело во власть адреналина. Она рванулась с места, не выбирая направления, только прочь, от этого места, от этого свиста, от этой боли. Боль в ухе, в теле, всепоглощающая усталость — всё отступило, испарилось перед чистым, животным, всепоглощающим страхом. Она бежала, как никогда в жизни, ловя ртом воздух, который обжигал лёгкие, спотыкаясь о корни, о камни, чувствуя, как тёплая струйка крови растекается по воротнику, отмечая её путь. Её собственный запах — страха, пота, крови — казалось, висел в воздухе густым, дразнящим шлейфом.
Резкий, сокрушительный удар в спину, между лопаток, сбил её с ног, вырвав из груди хриплый выдох. Она полетела вперёд, и мир превратился в бешеную карусель из боли, земли, камней, хруста ломающихся веток и собственного оглушённого сознания. Она кувыркалась, чувствуя, как острые гравии впиваются в ладони, как коряги, подобно когтям, рвут кожу на руках и ногах, как что-то твёрдое и неумолимое бьёт по рёбрам. Боль была яркой, ослепляющей, белой вспышкой за веками. Куртки Беллами на ней не было — в утренней, обманчивой жаре она оставила её в палатке, и теперь тонкая, поношенная ткань топа не защищала её от атаки земли, ставшей вдруг врагом.
Она упала на спину, и прежде чем сознание успело обработать удар, на неё навалилась, придавила тьма. Не метафорическая — физическая, тяжёлая, душная, пахнущая потом, кожей, древесной смолой и чем-то горьким, вроде дыма и полыни. Грубые, сильные руки, шершавые от работы и жизни, впились в её плечи, придавив к земле так, что из лёгких вырвался хриплый, беззвучный стон, а в груди что-то болезненно хрустнуло. Сквозь пелену боли, звёзд в глазах и паники она увидела над собой лицо, склонившееся к ней. Искажённое нечеловеческим, торжествующим оскалом. Краска, шрамы, дикая, незнакомая, первобытная красота, изуродованная жестокостью и презрением. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Мысли, такие ясные секунду назад, разбились о стену чистого, первобытного, детского ужаса.
Прежде чем она успела вдохнуть, собрать мысли, её грубо схватили за волосы у висков и дёрнули, заставив поднять голову, открыть лицо. Сквозь пелену слёз, крови и земли она увидела их в полный рост. Трое. Огромные, как молодые дубы, фигуры в странных, сшитых из шкур и пёстрых тканых лоскутов балахонах. Лица, раскрашенные сложными, гипнотическими узорами из белой глины и синей охры, были искажены не улыбками, а оскалами — демонстрацией силы, превосходства, жестокости как нормы. Их глаза, тёмные и бездонные, как ночное небо, смотрели на неё без любопытства, с холодной, почти лабораторной, хищной оценкой. Вот они какие, настоящие хозяева Земли. Не сказочные дикари из книг, а эффективные, беспощадные хищники.
Внутри неё всё сжалось в ледяной, крошечный, твёрдый комок. Это был конец. Не громкий и героический, не красивый, а тихий, грязный, животный, унизительный. Руки её дрожали так, что она не могла бы удержать даже травинку, а ноги стали ватными, предательскими. Но где-то в самой глубине, под толстым пластом леденящего страха, тлела, разгораясь, искра ярости. На них. На себя, за свою глупость, за свою слабость. На всю эту несправедливую вселенную, которая с самого рождения ставила её на колени. «Вот и всё», — промелькнула в голове мысль, странно спокойная, отстранённая. «Так я и умру. И Беллами окажется прав. Вечно я нахожу приключения на свою хрупкую, никому не нужную конструкцию».
Но тело, это предательское, живучее тело, отказалось сдаваться просто так. Когда один из них, тот, что был ближе, с горящими азартом глазами, потянулся к ней, к её лицу, она, лежа на спине, из последних сил, из самой глубины отчаяния, выбросила ногу вперёд. Удар, грубый, нескоординированный, отчаянный, попал точно в цель — в пах ближайшего землянина. Тот издал сдавленный, удивлённый стон, больше похожий на хрип, и согнулся, выпуская из рук нож, который она даже не заметила. Но триумф, дикий и сладкий, длился микросекунду. Другой, стоявший сбоку, молча, без тени эмоций на раскрашенном лице, взмахнул рукой. Его кулак, обмотанный жёсткими кожаными ремнями с вплетёнными в них шипами, со всей силой, с холодной расчётливостью, обрушился ей в лицо, в щёку.
Мир взорвался звёздами, затем потемнел, погрузившись в пушистую, чёрную вату. Её отбросило назад, она снова ударилась затылком о землю, и на этот раз боль была настолько всеобъемлющей, яркой и густой, что полностью перехватило дыхание, вытеснило все мысли. Из разбитой, распухшей мгновенно губы хлынула кровь, солёная, тёплая, знакомая и отвратительная. Она не кричала. Кричать было бесполезно, глупо, по-детски. Кричать — значило показать им последнюю степень своей слабости, дать им эту победу. Она лишь зажмурилась, сжавшись внутри в крошечный, твёрдый шарик, ожидая следующего удара, следующей волны боли, конца. Внутри воцарилась пустота — даже страх испарился, сгорел в пламени боли, осталось лишь смиренное, усталое, почти облегчённое принятие. Она лишь хрипло, беззвучно всхлипнула, когда очередной удар, уже ногой, пришёлся по рёбрам, и сквозь туман боли, сквозь звон в ушах, она услышала глухой, неприятный хруст — то ли ветки под собой, то ли чего-то в ней самой, чего-то важного и хрупкого.
Потом раздался голос. Резкий, низкий, отрубающий пространство, как удар топора по дереву. Он прозвучал не на ломаном, выученном английском, а на грубом, гортанном, певучем наречии, которого она не понимала ни единым звуком, но интонация, власть, приказ в нём — были ясны, как солнечный свет. Властный. Не терпящий возражений.
Земляне замерли, как по команде. Их оскалы, гримасы ярости исчезли, сменившись мгновенной, настороженной внимательностью, почти подобострастием. Они переглянулись, что-то коротко, отрывисто пробурчали в ответ, и в их тоне, даже не зная языка, можно было уловить не спор, а подтверждение, согласие. И затем, так же внезапно и беззвучно, как и появились, они отступили. Развернулись и растворились в чаще, в зелёной мгле, бесшумные, как призраки, не оставив и следа, кроме сломанных веток, запаха страха и её собственной, пролитой крови.
Мара, давясь кровью, болью и недоумением, с трудом, через спазм в боку, приподнялась на локтях. Перед ней, в нескольких шагах, стоял четвёртый. Он наблюдал за происходящим с самого начала, не вмешиваясь, не проявляя себя, пока не настал его момент, его решение. Он был выше всех троих, даже выше Беллами, и его фигура, облачённая в мягко ниспадающие шкуры и кожу, дышала не грубой силой, а спокойной, несуетливой, абсолютной мощью, как скала. Половина его лица была скрыта под своеобразной, искусно сделанной маской из полированной костей рук, но видимая часть — скуластая, с резкими, волевыми чертами, тёмной кожей — была обращена к ней. Его глаза, цвета тёмного, почти чёрного янтаря, изучали её без страха, но и без той животной агрессии. С холодным, научным, невероятно сосредоточенным интересом, как редкий, незнакомый лабораторный образец.
— Ты не кричала, — сказал он. Его голос звучал грубо, бархатисто, акцент был странным, режущим слух, но слова — были понятными, выученными. Так они знали их язык. Наблюдали. Слушали. Учились.
— А зачем? — выплюнула она комок крови и слюны, пытаясь говорить сквозь опухшую, непослушную губу. Голос прозвучал хрипло, будто принадлежал кому-то другому. — И так... тут и без этого слишком шумно. — Она мотнула головой в сторону леса, имея в виду гул, боль, весь этот невыносимый кошмар реальности.
— Ты слышащая, — произнёс он. Это было не вопрос, не догадка. Констатация. Твёрдая, неоспоримая, как приговор судьи. — Я так и думал. С того момента, как увидел, как ты слушаешь деревья у своего лагеря.
Мара заморгала, пытаясь очистить затуманенный болью и шоком взгляд от слёз и крови. «Слышащая». Не «чужая», не «небесная». Слышащая. Слово упало в её сознание, как камень в спокойную воду, порождая бесконечные, тревожные круги новых, пугающих вопросов. Он видел. Всегда. С самого начала.
— Почему... почему они ушли? — прошептала она, её взгляд скользнул в сторону, куда скрылись её обидчики.
— Я сказал им, кто ты. Нельзя обидеть Дитя Леса. Ты... другая. Чуждая небу, но родная земле. Обидят тебя — лес отомстит. Затопит, обрушит, сведёт с ума. Уничтожит их. Они знают. Верят.
Она смотрела на него, не веря своим ушам, своему разуму. Бред. Галлюцинация от удара, от страха, от потери крови. Её разум, вышколенный логикой Ковчега, отчаянно сопротивлялся, цепляясь за рациональное. Но её тело, её нутро, та самая глубокая, тёмная часть, что сжималась от гула, что вела её к воде, — она знала. Чувствовала странную, иррациональную, мистическую правду в его безумных, на первый взгляд, словах.
— Такого не может быть, — прошептала она, и в её голосе прозвучала слабая, жалкая попытка отрицания. — Я с неба. С Ковчега. Я не могу быть каким-то... «дитём». Я пришла сюда из металла и титана, а не из... из этого. — Она жестом обвела вокруг, имея в виду лес, землю, всю эту дикую, живую плоть планеты.
— Поэтому я и помог. Сейчас. Пока. Мне интересно, — он говорил сухо, отстранённо, как учёный, обнаруживший редкий, противоречащий всем законам экземпляр. Он знал. Значит, следил. За ними. За ней. Долго. Так вот чьи невидимые, тяжёлые глаза она чувствовала в спину все эти дни, вот откуда это всепроникающее ощущение слежки, которое сводило её с ума.
— Кто ты? — спросила она, и вопрос прозвучал более резко, чем она планировала.
— Линкольн, — ответил он коротко, обходя её медленным, оценивающим кругом, как диковинного, пойманного зверька. — Можешь рассказать о моём существовании своим. Или... можешь принять протянутую руку. Пока она протянута.
— Протянутую руку? О чём ты? — её голос сорвался. Она была слишком измотана, слишком напугана, чтобы играть в странные игры землянина.
— Ты должна научиться слушать. По-настоящему. Иначе Оно сведёт тебя с ума, сожжёт изнутри, как проклятый огонь. Оно сводит с ума тех, кто отказывается от дара, но не может заглушить зов. Оно не прощает отказа. — Он кивнул в сторону леса, и Мара поняла, что «Оно» — это не просто шум, не гул. Это то, что разрывало её голову изнутри, та самая сила, пульсирующая в жилах земли и, как она начинала подозревать, в её собственных. — Я найду тебя, если захочешь помощи. А сейчас — возвращайся к своим. Уже поздно. Тёмное время близко. — Он просто указал рукой, длинным, уверенным пальцем, в направлении, откуда, как она смутно, по остаткам памяти, помнила, прибежала.
— Подожди! — рванулась она было вперёд, пытаясь встать, но острая, рвущая боль в рёбрах пригвоздила к месту, заставив её согнуться с тихим стоном. Он уже почти было ушел, но обернулся. — Ты... ты знаешь, что может помочь? Травы, лекарства? Там, у нас... он умирает!
Он обернулся, и в его тёмно-янтарных, нечитаемых глазах на мгновение, как вспышка, мелькнуло что-то вроде понимания, даже... сочувствия? Но так быстро, что она могла это принять за игру света.
— Лес даёт ответы тем, кто умеет спрашивать, — сказал он загадочно, и его голос прозвучал тише. — Но не тем, кто бежит от него в страхе, как испуганный зверёк. Страх делает глухим. — И с этими словами, не дав ей ничего понять, он шагнул в зелёную, непроницаемую стену чащи и растворился в ней, будто его и не было, будто он был порождением её больного воображения.
Мара осталась одна. Стояла, шатаясь, вся в крови, грязи, боли и полнейшем, оглушающем, парализующем недоумении. Она снова чуть не умерла. Её спасли. Но не её сила, не её знания, не её хитрость. Какая-то мистическая, языческая чепуха про «Дитя Леса» от таинственного, полудикого землянина, который говорил на их языке, наблюдал за ними и смотрел сквозь неё, будто видел что-то, чего не видела, не осознавала она сама — какую-то суть, спрятанную глубоко внутри.
Она огляделась. Незнакомые, огромные деревья, незнакомые очертания холмов, незнакомые звуки, наливающиеся вечерней тьмой. Боже, как далеко она зашла в своей отчаянной погоне за спасением? Паника, холодная, липкая, знакомая, снова поползла по спине, сжимая горло. Она глубоко, прерывисто вдохнула, заставив себя успокоиться, собраться. Закрыла глаза, отключив на секунду шок, боль, страх. И прислушалась. Не к гулу, не к этому оглушительному хору. Глубже. К тому, что было под ним, в самой основе. К тихому, едва уловимому, но упрямому, слабому, но настойчивому ощущению, импульсу, тонкой нити, тянущейся куда-то... «туда». Туда, где был лагерь. Туда, где был тусклый свет и люди, пусть и чужие. Туда, где в металлическом гробу медленно гасил свечу своей жизни Джаспер.
Она пошла, опираясь на стволы, спотыкаясь, ковыляя. Каждый шаг отдавался болью во всём теле — в разбитой щеке, в сведённых рёбрах, в содранных коленях, в измотанной душе. Она останавливалась, давясь слезами от беспомощности, боли и этого чудовищного одиночества посреди враждебного, живого мира. Но шла, цепляясь за эту внутреннюю нить, как утопающий за соломинку. Мысли путались, смешиваясь с отголосками слов Линкольна, с его загадочным «Дитя Леса», со зловещим «сведёт с ума», с туманным обещанием «научу слушать». Это звучало как бред, как плод воспалённого сознания. Но разве не большим бредом было всё, что с ними происходило? Ещё неделю назад она была пылинкой в металлической камере на орбите умирающей станции. А сейчас, побитая, окровавленная, полумёртвая, она слушает советы дикаря в маске из костей на планете, которая по всем законам логики должна была быть мёртвой пустыней. Здесь не было логики. Здесь были новые правила, написанные кровью и болью.
И когда силы были почти на исходе, а разум начал затуманиваться, плыть, растворяться в мареве боли, впереди, в узком просвете между исполинскими, тёмными стволами, она увидела его. Тусклый, дрожащий, но такой бесконечно желанный, такой родной в своём неестественном оранжевом свете — отсвет костра. Лагерь. Не дом. Не убежище. Но точка отсчёта. Место, где была Октавия. И где, как нарыв, зрела встреча с Беллами.
Настоящее время. Лагерь.
Беллами не находил себе места в буквальном, физическом смысле. Вот уже час, как были отправлены наспех собранные поисковые группы, и каждая возвращалась с пустыми руками и всё более мрачными, отрешёнными лицами. Темнота сгущалась с неумолимой быстротой, превращая лес из угрозы в абсолютного, непроницаемого, живого врага, который вот-вот сомкнёт свои зелёные челюсти. Посылать людей туда сейчас, без факелов, без плана, было бы чистым самоубийством, и даже он, со всей своей готовностью рисковать, понимал это. Он метался по лагерю, как тигр в тесной клетке, его гигантская, обычно направленная вовне энергия, обращалась внутрь, выжигая всё на своём пути бессильной яростью и едким, унизительным чувством беспомощности.
Он сам вернулся всего полчаса назад. Бесило всё. Бесило его собственное, глупое бессилие. Он, Беллами Блейк, взявший на себя бремя ответственности за всех этих испуганных, глупых идиотов, не мог проконтролировать одну хрупкую, упрямую девчонку, которая, как назло, норовила соваться куда не следует с завидным, идиотским постоянством! Он знал, что её вылазки за «чудо-травой» закончатся плохо. Он чувствовал это, видел в её слишком ярких, слишком глубоких глазах эту опасную, самоубийственную одержимость. Но после той ночи у озера... после её беззвучных, раздирающих душу рыданий, после того, как он держал её дрожащее, мокрое, невероятно хрупкое тело, чувствуя, как под его ладонями бьётся её крошечное, отчаянное сердце... он отступил. Решил не давить, не ломать. Тогда, в воде, она была не «Веснушкой», не обузой, не странной девчонкой. Она была раной, болью, живой, трепещущей уязвимостью, которая необъяснимым магнитом притягивала его защиту, его гнев, его внимание, смешивая их в ядовитый, невыносимый коктейль. Боялся. Боялся того, что дрогнуло, пошатнулось в нём тогда, на берегу. Это чувство было слишком новым, слишком опасным, слишком уязвимым. Оно не вписывалось в его чёрно-белую вселенную, где выживает сильнейший, где слабость — смертный грех, а привязанность — роскошь, которую нельзя себе позволить. У него уже была одна слабость и заиметь вторую он не мог. Не сейчас, не на этой чертовой планете.
Он сжимал и разжимал кулаки до хруста, чувствуя, как мышцы предплечий напрягаются, наливаются кровью, становясь твёрдыми, как сталь. Надо было её остановить. Раз и навсегда. Привязать к дереву, как он и грозился в сердцах. Поставить круглосуточный, персональный караул из самых надёжных. Весь чёртов лагерь сейчас был на ушах, сбит с толку, напуган из-за неё одной. Он найдёт её. Он перевернёт каждый камень, каждую кочку в этой проклятой чащобе, вытащит её за шиворот, за волосы, если придётся, и выльет на неё такой ушат ледяного, праведного гнева, что она навсегда, навсегда забудет дорогу в лес без его явного, письменного позволения. Ради спокойствия сестры. Ради... безопасности лагеря.
«Безопасность лагеря?» — ядовитый, насмешливый, знакомый внутренний голос, похожий на его собственный, но более циничный, эхом отозвался в его голове, сверля висок. «И сколько ты ещё будешь прятаться за эту удобную, красивую ширму? Посмотри в глаза своему страху, Блейк. Ты не боишься за лагерь. Ты боишься. Боишься, что с ней что-то случилось. Боишься этого сжатия в груди, этого странного, тяжёлого камня на месте сердца, который дрогнул, когда Октавия сказала, что её нет. Боишься этого дикого, иррационального желания взять и встряхнуть её, чтобы она наконец-то начала слушаться, и в то же время — этого ещё более дикого импульса закрыть её в самом безопасном месте на свете, куда не дотянутся ни земляне, ни опасности, ни даже её собственное саморазрушительное упрямство. Это не про лагерь, брат. Это про неё. Только про неё.»
— Беллами, брось эти поиски, — сладкий, нарочито томный, знакомый голос прозвучал рядом, нарушая ход его мрачных мыслей. К нему подошла та самая длинноногая брюнетка, с которой он коротал последние ночи, стараясь заглушить в себе всё, что не касалось выживания и власти. Её пальцы, лёгкие, навязчивые, поползли по его напряжённому, как трос, предплечью к бицепсу, пытаясь поймать его внимание, как наживку. — Пойдём в палатку. С этой психованной ничего не случится, она вечно где-то пропадает, как кошка. Там... определённо будет интереснее, чем стоять тут и рвать на себе волосы. — Она встала на цыпочки, чтобы прошептать последнее губами ему прямо в ухо.
Он резко дёрнул рукой, освобождаясь от её прикосновения. Её пальцы, обычно не вызывавшие отторжения, казались ему сейчас назойливыми, чужими, почти оскорбительными на фоне того вихря, что бушевал у него внутри. Они были частью старой, простой игры, а сейчас правила изменились, и он даже не знал новых.
— Сейчас не до этого, — прошипел он сквозь зубы, даже не поворачивая головы, не глядя на неё. Чёрт, он забыл, как её зовут. Дженна? Джессика? Неважно.
Девушка фыркнула, её красивое, ухоженное лицо исказила обида, смешанная с презрением. Она круто, демонстративно развернулась и удалилась, нарочито тряся бёдрами, но её уход не вызвал в нём ничего, кроме лёгкого раздражения. Ещё одна проблема, которую можно отложить в долгий ящик. Не сейчас.
Беллами встряхнул головой, будто отгоняя назойливых мух, и снова, с решимостью обречённого, направился к выходу из лагеря, к темнеющей чаще, сжимая в руке самодельный, грубый, но убийственно острый нож. Он пойдёт один. Чёрт с ними, с правилами, с безопасностью. Он будет искать, пока не найдёт, пока не...
И он замер. Всё его тело, каждый мускул, каждый нерв онемели, будто по ним пропустили разряд тока в тысячу вольт. На краю света, у самого последнего, криво воткнутого колья изгороди, из сгущающихся, синих как синяк сумерек, материализовалась, выплыла фигура. Невысокая, пошатывающаяся, едва держащаяся на ногах.
— Лисичка! — пронзительный, полный дикого, захлёбывающегося облегчения крик Октавии разорвал напряжённую тишину где-то позади него, но звук этот долетел до него будто из другого измерения, сквозь толщу воды.
Беллами не слышал. Он видел. Только её. Мару. Вернее, то, что от неё осталось, во что её превратили несколько часов в лесу. Вся в грязи, в чёрных и бурых подтёках, с засохшей и свежей, алой кровью на лице и шее. С одной стороны щеки — огромный, багрово-синий, отёкший синяк, губа распухла и была разорвана в двух местах. Рыжие волосы, обычно такие яркие, живые, спутаны в грязные колтуны и прилипли к вискам и лбу от крови, пота и земли. Тонкие, бледные руки были исполосованы ссадинами, царапинами и уже проступающими синяками. Она стояла, еле держась на ногах, и смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых смешалась физическая боль, глубочайший стыд, животный страх и какой-то немой, невысказанный вопрос, обращённый лично к нему.
Вот и всё. Все его гневные, готовые сорваться с языка тирады, все угрозы, всё, что клокотало в нём последние часы, всё, чем он собирался её встретить — испарилось, рассыпалось в прах. Осталась только ледяная, звенящая пустота в груди, которую тут же, с чудовищной силой, заполнила волна такого бешеного, такого всепоглощающего, слепого гнева, что у него потемнело в глазах, и мир поплыл. Гнева на неё, за её непослушание, за её глупость, за её раны. На землян, за то, что посмели тронуть. На весь этот проклятый, несправедливый мир, который только и делал, что ломал таких, как она. И под этим кипящим, ядовитым гневом, глубоко на дне, куда он даже смотреть боялся, шевелилось, поднималось что-то чёрное, липкое, удушающее. Страх. Тот самый, чистый, детский страх, который он испытал, когда она висела над ямой с кольями. Который заставил его, не раздумывая, ринуться в тёмное озеро. Её жизнь, её безопасность были его ответственностью. Его обузой. Его крестом. Его... собственностью, завоёванной не им, но признанной всеми. И её вид, избитый, окровавленный, униженный, был не просто несчастным случаем. Это был плевок в лицо всем его попыткам эту ответственность нести, этому хрупкому порядку, который он пытался выстроить. Это был вызов. И он должен был ответить.
Он не сказал ни слова. Не выругался. Не закричал. Просто большими, быстрыми, решительными шагами преодолел расстояние между ними, и прежде чем она успела что-то вымолвить, пошевелиться, наклонился и, одним плавным, сильным движением, подхватил её на руки. Она была невероятно лёгкой, хрупкой, как птичье крыло, как сухой осенний лист, и от этого контраста между её весом и массой её бед, между её хрупкостью и силой обрушившегося на неё зла, что-то ёкнуло, сжалось, заболело у него внутри, больно и резко, как от удара тупым предметом. Он понёс её к шаттлу, его лицо было каменной, непроницаемой маской, за которой бушевала настоящая, всесокрушающая буря эмоций, которые он не умел и не хотел выпускать наружу.
Октавия бежала следом, её голос, полный тревоги, вопросов, упрёков, доносился до него словно сквозь толстое стекло, глухо и неразборчиво.
— Мара! Боже, что случилось? Лисичка, посмотри на меня!
Он ввалился в шаттл, в этот металлический склеп, где в тусклом, мертвенном свете аварийных ламп Кларк и Финн пытались совершать маленькие, безнадёжные чудеса над телом Джаспера, а Монти в углу, с лицом, искажённым отчаянием, что-то яростно крутил и ковырял в разобранном браслете, последней нити к матери Кларк. Все обернулись на шум, на его тяжёлые шаги, на хрупкую ношу в его руках.
— Мара? Боже правый! — Кларк тут же, с рефлекторной быстротой медика, оставила Джаспера и бросилась к ним, её медицинский инстинкт пересилив усталость и шок. — Что с ней? Положи её сюда, на свободное место!
Беллами аккуратно, почти нежно, с неожиданной для его грубой силы бережностью, уложил Мару на свободный, натянутый в углу гамак из тента. И только тогда, отступив на шаг, выпрямившись во весь свой рост, он позволил всему, что копилось, вырваться наружу. Но не истерикой, не криком. Его голос, когда он заговорил, был не воплем, а низким, звенящим от сдержанной, спрессованной ярости грохотом, который, казалось, заставил вибрировать металлические стены.
— Вот теперь рассказывай, Веснушка. Всё. С самого начала, с первого слова. Какого чёрта с тобой произошло. И где, блять, ты была все эти долгие, чёртовы часы.
Мара сжалась под его взглядом, под тяжестью его молчаливого, давящего ожидания и теперь этого обрушившегося на неё громового вопроса. Ей было страшно. Не так, как в лесу, от землян. Иначе. Глубже. Страшно от его гнева, этого холодного бешенства. Страшно боли, которая теперь, в относительной безопасности, навалилась с новой силой. Страшно от того, что она сейчас скажет, как будет выглядеть в его глазах. Её тело дрожало мелкой, неконтролируемой, предательской дрожью, и она ненавидела себя за эту слабость, выставляемую напоказ перед ним, перед всеми.
— Я... была в лесу, — начала она хрипло, глотая комок крови и стыда, глядя куда-то мимо него, на ржавую, испещрённую царапинами стену шаттла.
— Ох, это мы уже, блять, поняли! — он не сдержался, голос сорвался на полтона выше, в нём прорвалось раздражение. — И что ты там делала? Одна? В полном, абсолютном одиночестве, когда ясно, как белый день, что там опасно, что там те, кто готов превратить нас всех в украшения для своих пещер?
— Я пошла искать травы, — она говорила монотонно, почти без интонации, будто зачитывала доклад. — Что-то сильное. Ушла... далеко. Слишком далеко. И встретила их. Землян. Они напали. Из засады.
В воздухе повисла гробовая, давящая тишина, которую не нарушал даже прерывистый, хриплый храп Джаспера — он, казалось, на секунду затих, прислушиваясь. Беллами почувствовал, как по его спине, под мокрой от напряжения футболкой, пробежал ледяной, противный пот. Его руки снова сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Вопрос, который он задал, был отточен, как лезвие его ножа, и направлен прямо в цель.
— И как же ты выжила? — спросил он, и в каждой буке этого вопроса звучала недоверчивая, язвительная горечь.
— Я смогла... отбиться. Ударить. Убежать. Оторваться. — Она солгала, смотря в пол. Не сказала про Линкольна, про его странные слова, про «Дитя Леса», про протянутую руку. Глядя на бледное, покрытое смертным потом лицо Джаспера, на его безжизненно повисшую руку, она понимала, что эта ложь — временная, тактическая. Чтобы спасти его, ей придётся принять ту самую «протянутую руку», пойти на сделку с таинственным землянином. Но не сейчас. Сейчас ей нужно было пережить этот шквал, этот ураган, которым был Беллами в гневе.
— Чёрт тебя дери, Мара! — его терпение, и так висевшее на волоске, лопнуло окончательно. Он сделал шаг вперёд, и казалось, весь шаттл содрогнулся от силы его голоса, от этой взрывной волны ярости. — Какого хрена ты вообще полезла в этот лес одна? ОДНА! Ты хоть представляешь, что тут творилось, пока тебя не было? Октавия с ног, пока искала тебя! Весь лагерь был поднят на уши, люди, которые боятся своей тени, рыскали по опушке! Люди рисковали, уходя в чащу с наступлением темноты, потому что я, как идиот, разрешил поиски! Мы не знали, в какой канаве, в какой звериной норе искать твой изуродованный труп! У тебя вообще есть мозги? Хотя бы зачатки, примитивные обломки инстинкта самосохранения? Когда ты, наконец, перестанешь, как безмозглый, необученный щенок, шляться по лесу, который кишит теми, кто готов прикончить тебя просто за то, что ты дышишь их воздухом? Да ты хоть знаешь, как я... — он запнулся, резко обрезав себя. Слово «волновался», жгучее, предательское, неподходящее, застряло в горле комом. Слабость. Признание. Нельзя. Никогда. Его взгляд, острый как бритва, упал на её разбитую, опухшую губу, на синяк, превративший половину лица в фиолетовое месиво, и внутри всё перевернулось от внезапной, яростной, совершенно неуместной нежности, которую он тут же, со злостью, затопил новой, ещё более мощной волной гнева, направленной уже на себя, на свою слабость. — ...как я должен теперь со всем этим разбираться? Как мне смотреть в глаза Октавии, если с тобой что-то случится?
— Беллами, хватит, ты перегибаешь, — тихо, но с неожиданной твёрдостью сказала Октавия, вставая между братом и подругой, словно живой щит. Она уже смачивала тряпку в драгоценной воде и промокала кровь с лица Мары, её движения были нежными, но руки дрожали. — Но, Лисичка... я тебя не защищаю. Клянусь, я поседела за эти часы. Я была готова сама пойти в лес и переворачивать всё, что вижу.
— Я не перегибаю! — рявкнул он, но уже не на сестру, а поверх её головы, прямо на Мару, игнорируя Октавию, его взгляд был прикован только к ней. — Мне кажется, наша маленькая, умная травница не до конца осознаёт, в какой глубокой, вонючей жопе мы все здесь сидим! — Он наклонился к ней, и его лицо, искажённое гневом и чем-то ещё, мучительным и невысказанным, было совсем близко, она чувствовала тепло его дыхания. Она видела, как вздрагивает мышца на его скуле, как тёмные, всегда такие уверенные глаза горят не только чистой яростью, но и чем-то похожим на отчаяние, на растерянность сильного зверя, не понимающего, как защитить то, что нельзя просто запереть в клетке. — Вот моё новое, железное персональное правило. Ты больше ни шага из этого лагеря не сделаешь. Ни сантиметра. Если потребуется — свяжу ремнями. Посажу рядом с тобой персонального надзирателя с дубиной. Сделаю всё, чтобы эта дурь, эта одержимость, наконец выветрилась из твоей упрямой головы. Поняла? Ты не полезешь больше искать приключений на свою тощую задницу. Хватит.
Мара сжалась в комок под его взглядом, униженная, разбитая, побеждённая до самого основания. Его слова били не просто больно — они били точно в цель, в самое незащищённое, больное место: в её чудовищное чувство вины, в её горькое осознание собственного бессилия, в её страх, что он прав. Она хотела исчезнуть. Провалиться сквозь землю, сквозь металлический пол, обратно в небытие. Каждая его фраза, каждый уничижительный эпитет был гвоздём, медленно, с наслаждением вбиваемым в крышку её гроба собственной никчёмности.
— Беллами, ты не можешь... — попыталась она прошептать, но голос дрогнул, предал её, сорвавшись на жалкий шёпот.
— Не могу? — он перебил её, и в его тоне, в его прямой позе зазвучала опасная, ледяная, абсолютная убеждённость правителя, привыкшего, что его слово — закон. — Я не могу позволить тебе гробить себя и ставить под удар всех остальных, включая мою сестру. Ты больше не выйдешь. Точка. Обсуждению это не подлежит.
— Я не твоя собственность! Не твоя заключённая, чтобы ты мог мной распоряжаться! — в её голосе, из последних сил, прорвалась отчаянная, слабая искра прежнего упрямства, того самого, что сводило его с ума. — Джасперу нужна помощь! Настоящая! И пока я могу её оказать, пока я дышу, я буду это делать! Ты не остановишь меня!
— К чёрту этого Джаспера, Мара! К чёрту! — настоящий, грубый, раздирающий крик вырвался из него, прозвучав в тесном пространстве как взрыв. — Если для того, что ты сидела в лагере нужна его смерть, я придушу его собственными руками, но ты не сдвинешься с места! Не смей спорить! Не сейчас! Ты не помогаешь, слышишь меня? Никакой, чёртовой помощи от тебя нет! Только проблемы, одна сплошная проблема! Ты ищешь себе смерть и заставляешь всех носиться по лесу, как угорелых! Хватит брать на себя больше, чем ты можешь! Хватит подрывать то немногое, то хрупкое, что нам удалось здесь, в этом аду, построить!
Он выдохнул, будто после тяжёлого, изматывающего удара, и резко, с такой силой, что воздух свистнул, развернулся. Не вышел — буквально вылетел из шаттла, словно его вытолкнула наружу невидимая, взрывная сила накопившейся ярости и боли. Снаружи, почти сразу, донёсся глухой, металлический удар — его кулак об обшивку корабля. Потом ещё один, более сильный.
Внутри шаттла воцарилась мёртвая, леденящая тишина, нарушаемая только прерывистым, хриплым дыханием Джаспера и тихими всхлипами Монти. Мара сидела, не двигаясь, словно парализованная, чувствуя, как его слова, острые, отточенные, как осколки стекла, один за другим вонзаются ей в самое сердце, в душу, и остаются там, холодные, отравляющие всё внутри. Он был прав. Всё, что он сказал, было правдой, какой бы жестокой она ни была. Она старалась, рвалась, искала, хотела помочь... но ничего не получалось. Только проблемы. Только боль для всех. Только разочарование в его глазах, которое жгло сильнее любых ран.
— Не слушай его, Лисичка, — Октавия присела рядом на корточки, обняв её за острые, дрожащие плечи. Её голос дрожал, в нём стояли слёзы. — Он... он не хотел. Он напуган. За тебя. За меня. За всё. Он ещё сам пожалеет о своих словах, я знаю. Он всегда такой, когда боится. Он просто не умеет бояться и показывать свои переживания.
— Он прав, Октавия, — прошептала Мара, и в её шёпоте, тихом и ровном, была бездна такого холодного, бездонного отчаяния, что у Октавии сжалось сердце, а по спине пробежали мурашки. — Он абсолютно, на все сто процентов прав. Я — обуза. И я делаю только хуже.
И в этот момент, как будто сама судьба, сама вселенная желала добить её окончательно, поставить жирную точку в её самоуничижении, со стороны Джаспера раздался звук. Не крик. Не стон. Долгий, низкий, вырывающийся из самых глубин животный, нечеловеческий вой, полный такой невыносимой, запредельной, выворачивающей наизнанку боли и ужаса, что, казалось, он рвёт не только воздух, но и саму тонкую ткань реальности, обнажая ад под ней. Он ненадолго очнулся от бреда. И то, что он там увидел, почувствовал, заставило его погрузиться в самый его центр, в самую гущу агонии.
Мара медленно, как в тяжёлом сне, подняла на него глаза. Сквозь пелену собственной боли, унижения, леденящего стыда и отчаяния она смотрела на лицо друга детства, искажённое нечеловеческими муками. И в этот миг, в глубине её зелёных, безжизненных глаз что-то окончательно умерло — последние остатки иллюзий, детской веры в справедливость, надежды на простые решения. А на пепелище этого умершего родилось, проросло сквозь трещины что-то новое. Твёрдое. Холодное. Непреклонное. Опасное. Решительное.
Она примет помощь Линкольна. Примет его загадочную, пугающую «протянутую руку». Она пойдёт на сделку с таинственным землянином, с этим «Дитём Леса», с самим лесом, с чем угодно. Она поставит на кон всё, что у неё ещё осталось: свою свободу, свой покой, свою и без того шаткую рассудочность, свои непростые, запутанные, полные гнева, обиды и чего-то ещё, тёплого и колющего, чувства к Беллами.
Она сделает это. Ради того, чтобы этот душераздирающий вой прекратился. Ради того, чтобы спасти тот последний, почти угасший лучик света из своего тёмного прошлого. Ради того, чтобы однажды посмотреть в глаза Беллами Блейку и не увидеть в них этого разочарования, этой ярости, этой правоты.
На второй день случилась беда. Но теперь, в звенящей тишине после бури, в спёртом воздухе шаттла, пахнущем смертью и отчаянием, созревало тихое, опасное, необратимое решение. А самое страшное в любой беде — это не её внезапный удар, а безмолвные, необратимые, часто тёмные выборы, которые она безжалостно заставляет совершать в своей кромешной, беспросветной тьме.