Борьба началась
Возвращение было не просто переходом из леса в лагерь. Это было падение из одного ада в другой, более шумный и многоликий. Из звенящей, пропитанной болью и адреналином тишины, где каждый шелест листа звучал как предсмертный хрип, они вывалились в кипящий, оглушительный котёл человеческих инстинктов. Лес дышал скрытой, древней угрозой. Лагерь же задыхался от голода, страха и этой внезапной, дикой, почти истерической радости, которая пахла потом, дымом и свежей кровью.
Толпа, уловившая их движение ещё на подходе, взорвалась криком не сразу. Сначала — замирание, приглушённый шёпот, десятки пар глаз, выхватывающих из полумрака знакомые силуэты. А потом — сдавленный, вырвавшийся из десятков глоток вопль облегчения: «Они вернулись!». Но это облегчение было избирательным. Глаза, блестящие в отблесках костров, скользили по бледному лицу Мары с безразличием, задерживались на безжизненно обвисшем теле Джаспера лишь на миг — с холодным, отстранённым любопытством к чужой беде. И затем, словно железные опилки к магниту, все взгляды, жадные, почти животные, впивались в окровавленную тушу зверя, которую Беллами и Мерфи с громким, победным плеском, будто бросая вызов самой смерти, швырнули на землю в самый центр круга. Мясо. Плоть. Еще один шанс на выживание.
— Проголодались? — голос Беллами прорубил гул, прозвучав громко, хрипло от усталости, но в нём, под слоем этой хрипоты, звенела та самая, отточенная сталью выживания нота. Нота лидера, бросающего добычу к ногам своей стаи.
Ответом ему был рёв. Нечеловеческий, первобытный, идущий из самых глубин глоток, от которого по спине Мары пробежали противные, ледяные мурашки. Это был не просто звук. В этом рёве растворялись последние сомнения, последние призраки иерархий Ковчега. Беллами больше не был просто старшим братом Октавии, не был самым дерзким из заключённых. Он был их новым лидером. Тем, кто ушёл во тьму и вернулся с плотью. Тем, чья воля теперь была законом, а сила — единственной валютой. Королём Земли, коронованным не золотом, а кровью и дичью.
Мара стояла в тени, на самом краю этого бушующего, одержимого людского моря, и её трясло. Мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самой глубины костей, будто её душу вывернули наизнанку, промыли в ледяной воде чужого ужаса и забыли вернуть обратно. Тонкие пальцы, всё ещё сжатые в кулаки от давнего, въевшегося в мышцы напряжения, были ледяными, хотя ночной воздух был тёплым и влажным, словно дыхание спящего гиганта. Она чувствовала себя грязной. Не просто запачканной землёй, потом и пеплом — это было поверхностно, с этим можно было справиться. Она чувствовала грязь изнутри: липкий, въевшийся налёт чужого страха, осколки животного, предсмертного рыка, застрявшие в ушах, как заноза. И под всем этим — жгучую, постыдную слабость от тех слёз, что так и не были выплаканы до конца, что клокотали где-то под грудной клеткой, угрожая прорваться наружу в самый неподходящий момент. Её желудок, пустой и сведённый в тугой, болезненный узел, неприятно ныл, напоминая, что за весь этот бесконечный, разорванный на клочки день в нём не было ничего, кроме жмени кислых ягод, проглоченных ее на рассвете. Её тело, измождённое, требовало пищи. Её душа, истерзанная, — забвения.
Она заставила себя поднять глаза, оторвать взгляд от земли под ногами, усеянной обрывками пластика и следами сапог. И тогда она увидела, что лагерь изменился. Кардинально, до неузнаваемости. Пустая, вытоптанная поляна, куда они рухнули из пекла атмосферы, исчезла. На её месте выросло нечто среднее между цыганским табором и первобытным стойбищем. Силуэты примитивных шалашей из веток и обрывков обшивки, натянутые на колья тенты — всё это чернело на фоне ослепительно-яркого, немыслимо близкого звёздного неба. Кто-то, движимый инстинктом древних предков, успел соорудить низкую, кривую изгородь из заострённых кольев — жалкую, смехотворную с точки зрения обороны, но бесконечно важную как психологическая преграда. Граница между «нами» и «ими». Между светом костра и живой, дышащей тьмой леса. За один день слепой страх кристаллизовался в деятельность, хаос — в хрупкий, кровавыми руками вылепленный порядок. Их новый дом. Убежище. Или ловушка — время покажет.
Собрав остатки сил, которые казались теперь пеплом на языке, Мара проскользнула шаттл, оставив за спиной дикарскую вакханалию. Внутри царила другая атмосфера — сконцентрированная, тяжёлая, как ртуть, пахнущая потом, страхом и медной, тёплой сладостью свежей крови.
Джаспер лежал на импровизированном столе. Его лицо под тусклым светом аварийной лампы было не просто бледным — пепельным, землистым, как у мертвеца. Дыхание вырывалось из его груди прерывисто, с хрипящим, булькающим звуком, от которого кровь стыла в жилах. Кларк, сжав губы в тонкую, белую от напряжения ниточку, с хирургической, почти механической точностью промывала зияющую рану. Её движения были чёткими, но в них читалась дрожь — не физическая, а глубинная, сокрушающая. Монти метался рядом, как раненый мотылёк, подавая бинты, воду, его руки дрожали так, что он едва не ронял стерильные пакеты.
— Как он? — голос Мары прозвучал хрипло, сорвавшись с пересохших, потрескавшихся губ. Он показался ей чужим, доносящимся из другого конца туннеля.
Кларк вздрогнула, но не оторвалась от работы. Лишь её плечи напряглись ещё сильнее.
— Пока непонятно, — ответила она, и в её обычно твёрдом, как титановая пластина, тоне прозвучала усталая, гнетущая обречённость. — Они... они не просто ранили его. Они прижгли рану. Чем-то раскалённым докрасна. Это... это варварство. Но оно остановило сильное кровотечение. Возможно, именно это спасло ему жизнь в тот момент. Но теперь... — она на секунду замерла, глотнув воздух. — Теперь риск заражения и воспаления в сто раз выше. Это не медицина. Это пытка.
Взгляд Мары, скользящий по окровавленным бинтам на полу, упал на каменную плиту у ног Кларк. На ней лежала знакомая зелёная, уже подсохшая и потрескавшаяся кашица — её утренний труд, перетёртый подорожник для Октавии. Спасительная мысль, холодная и ясная, как лезвие, пронзила туман усталости и отчаяния в голове.
— Используй это, — Мара шагнула вперёд, её движения были резкими, будто кукольными на тугой нитке. Она взяла плиту — Подорожник. Его сок обладает слабыми антибактериальными и противовоспалительными свойствами. Это не антибиотики с Ковчега, не стерильный гель. Но это лучше, чем ничего. Пока я найду что-то сильнее.
Она протянула плиту Кларк. Та на мгновение замерла, её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по лицу Мары, по её испачканным землёй и соком растений рукам, задержался на её глазах — слишком ярких, слишком живых на этом измождённом лице. Потом кивнула. Коротко, деловито, без лишних слов, приняв дар.
— Спасибо, Мара.
— Не за что, — Мара отвернулась, чтобы скрыть внезапно нахлынувшую, горькую как полынь волну эмоций. Не благодарность, а нечто более тёмное. — Я делаю это для него. Мы так и не... не успели даже нормально поговорить. После всего этого времени.
Она намочила в остатках чистой, драгоценной воды тряпку и, движением невероятно нежным, противоречащим всему хаосу вокруг, протёрла пот и размазавшуюся грязь со лба Джаспера. Кожа под её пальцами была обжигающе горячей и сухой, как пергамент. Лихорадка. Огонь, пожирающий его изнутри. Плохой знак. Очень плохой.
— Я принесу свежей воды, — сказала она уже больше для себя, для того чтобы дать мозгу простую, понятную задачу. — Вскипятим, промоем рану как следует. Нужно сбить температуру.
Она развернулась, схватив пустую металлическую емкость, её пальцы привычно обхватили холодный металл. Но Кларк остановила её, схватив за запястье. Её хватка была твёрдой, почти болезненной.
— Стой. Там уже глубокая ночь. Мы не знаем, что в этой воде, какие паразиты, бактерии. И одной идти... Мара, ты можешь заблудиться. Или хуже.
Мара мягко, но с той самой, тихой, упрямой силой, что таилась в её хрупкой оболочке, высвободила руку. В её зелёных глазах, уставших, запавших, с густыми синими тенями под ними, вспыхнула и погасла искра чего-то твёрдого, непоколебимого.
— Я не заблужусь. И почувствую, если будет опасность. Если что-то пойдёт не так — вернусь сразу.
— Почувствуешь? — эхо непонимания, смешанного с удивлением, прозвучало в голосе Кларк, но Мара уже не слушала. Она, как тень, выскользнула из шаттла, оставив за спиной вопрос, повисший в спёртом, тяжёлом воздухе, и троих людей, ведущих тихую, отчаянную войну за жизнь четвёртого.
Выйти незаметно оказалось сложной тактической задачей. Лагерь бурлил, как растрёпанный муравейник, вокруг центрального костра, где на импровизированных шампурах из очищенных веток уже шипело, потрескивало и дымилось мясо. Запах, дразнящий, первобытный, невероятно густой, заставлял слюну бурно выделяться, сводил желудок болезненными спазмами. Но Мара подавила в себе зов плоти, заглушила его более мощным, всепоглощающим желанием — очиститься. Смыть с себя не просто грязь, а весь этот день. Всю эту жизнь. Ей нужна была тишина. Не та, что была в лесу — наполненная скрытыми звуками, — а абсолютная, внутренняя.
Она прижалась спиной к холодному, неровному борту шаттла, сливаясь с его длинной, искажённой тенью. Рыжие пряди, словно язычки непокорного пламени, она с раздражением затолкала внутрь воротника раздражающей куртки Беллами. Стать невидимой. Исчезнуть. Раствориться в ночи. В глубине души, под слоем этого острого желания, клокотала чёрная, липкая вина — она не нашла Октавию, не предупредила её. Подруга будет волноваться, искать. Но рациональная часть сознания, отточенная годами в камере, шептала холодно и чётко: позже. Сейчас нужно пережить это. Пережить себя. Иначе она рассыпится здесь, на глазах у всех, как горсть пыли.
Она знала, что не ошибётся. Пусть этот дар, это проклятие, было тяжким, неконтролируемым бременем, пусть оно приносило больше боли, чем пользы, сейчас она вверяла себя ему полностью, без остатка. Лес не даст ей умереть. Не тот лес, что шептал о слежке, полный чужих, враждебных глаз, — а другой. Глубокий, древний, материнский. Тот, что показывал ей путь к озеру утром. Она перешагнула через грубую, колючую изгородь из кольев и замерла на самой границе. Там, где дрожащий, неровный свет костра глох, растворяясь в густой, почти осязаемой, чёрной массе ночи. За этой границей начиналось неизвестное.
Закрыв глаза, она сделала глубокий, дрожащий вдох. Воздух здесь пах иначе: сыростью, цветочной пыльцой, перегноем, и этой бесконечной, живой, пульсирующей тьмой. Он был полон обещаний и угроз.
«Помоги, — мысленно выдохнула она, обращаясь к той силе, что гудела у неё в крови, сжимала виски, пульсировала в такт ударам сердца. — Не оставь. Дай воды. Дай чистоты. Дай тишины».
И лес откликнулся. Не гул, не давящее давление, а лёгкое, едва уловимое, словно шёпот шёлка, движение воздуха прямо перед её лицом. Она открыла глаза. В сантиметре от её носа, медленно, величественно взмахивая бархатными крыльями, парила бабочка. Но не простая, не та, что могла бы быть в учебнике биологии. Её крылья, будто выкроенные из кусочков звёздного неба или тёмного сапфира, источали мягкий, фосфоресцирующий синий свет. Он был неярким, но в полной темноте казался волшебным, неземным. Насекомое сделало плавный круг перед её лицом, будто кивая, подтверждая контакт, и затем, неспешно, поплыло вглубь чащи, оставляя за собой едва заметный светящийся шлейф.
Мара последовала за ней. И по мере того как она углублялась в лес, за спиной оставаясь рёв лагеря, на её плечи опускалось странное, неестественное спокойствие. Внутри не было тревоги, предчувствия опасности — только глубокая, почти мистическая уверенность. Безопасно. Она шла за своим синим, немым проводником, и улыбка, лёгкая, усталая, почти детская, тронула её пересохшие губы. И в то же время, на самом дне сознания, в тёмном, сыром подвале души, копошился и шевелился червячок страха — страх своей собственной ненормальности. Никто из Сотни не говорил о шёпотах леса. Никто не видел бабочек-проводников. Она была чужой. Белой вороной. Сумасшедшей. Об этом знала только Октавия, и то — лишь про сны, про туманные видения. Обо всём остальном... обо всём остальном нужно было молчать. Хранить в себе, как когда-то хранила величайшую тайну своего рождения. Новое клеймо. Новое одиночество.
Бабочка вывела её на небольшую поляну, и Мара замерла на краю, заворожённая. Озеро было маленьким, но совершенным в своей девственной, нетронутой красоте. Вода, тёмная и гладкая, как отполированный чёрный обсидиан, была идеальным зеркалом, отражавшим небо, усеянное таким количеством звёзд, что оно казалось усыпанным алмазной крошкой. Они были невероятно яркими, близкими, казалось, стоит лишь протянуть руку — и пальцы коснутся холодного, мерцающего света. Берега озера были усеяны теми же светящимися цветами и мхами, что и крылья бабочки, создавая сюрреалистическую иллюзию подводного, волшебного сада, проросшего на поверхность. Тишина здесь была иной — не пугающей пустотой, а объёмной, укутывающей, живой субстанцией. Здесь, наконец, можно было дышать полной грудью. Здесь можно было быть собой. Или тем, что от себя осталось.
И именно здесь, в этом месте абсолютного, как ей казалось, уединения, с неё спала последняя скорлупа. Маска спокойствия, стоицизма, упрямой стойкости рассыпалась в прах, как древний, истлевший пергамент. К горлу подступил горячий, неудержимый, душащий ком. Ей больше не нужно было быть сильной. Не нужно было анализировать, оценивать, выживать, бороться, держать лицо. Можно было просто быть. Быть сломленной. Быть слабой.
С трясущимися, не слушающимися приказаний мозга руками она сбросила с себя куртку Беллами — этот грубый символ нежеланной опеки, чуждой власти, навязанной ответственности. Ткань шлёпнулась на влажную траву с глухим, окончательным звуком. Потом — грязный, пропахший потом и страхом топ, узкие, прилипшие к коже, джинсы. Она осталась в одном практичном, чёрном спортивном белье, и ночной воздух, тёплый, влажный, пропитанный ароматами ночных цветов, обнял её обнажённую кожу мурашками. И тогда хлынули слёзы. Не тихие, не сдержанные, не украдкой смахиваемые — а настоящая, детская, захлёбывающаяся истерика. Всё, что копилось, как ядовитый осадок, с момента падения на Землю — леденящий ужас невесомости, шок от ослепительного простора, всепоглощающий страх за Джаспера, собственная беспомощность в пасти зверя, унизительная зависимость от Беллами, от его взгляда, его приказов, его спасения — вырвалось наружу с рыданиями, которые она глушила, уткнувшись лицом в ладони, но которые всё равно вырывались наружу прерывистыми, душераздирающими всхлипами.
Она вошла в воду. Она не была холодной, всё ещё храня в своих глубинах дневное тепло, как живое существо хранит память о солнце. Мара погрузилась по грудь, и вода приняла её, как утроба, мягко, без осуждения, забрав часть невыносимой тяжести, утянув на дно хоть какие-то осколки её горя. Она плакала, пока в горле не начало першить от солёных слёз, пока глаза не опухли и не перестали видеть, пока рыдания не сменились тихими, бесконечными потоками, стекающими по щекам. А потом, сделав глубокий, судорожный, полный решимости вдох, она нырнула с головой.
Тишина под водой была абсолютной, благословенной, первозданной. Здесь не было гула леса, не было чужих оценивающих глаз, не было её собственных мучительных, бегущих по кругу мыслей. Только обволакивающая, тёплая, тёмная материя, принимающая её в своё лоно. Она выпустила воздух, наблюдая, как серебряные пузырьки, похожие на ртутные шарики, устремляются к поверхности, унося с собой остатки спазма в груди. И тогда, в этом подводном, изолированном от всего мира коконе, она сделала то, чего хотела все эти бесконечные дни — закричала. Беззвучно, изо всех сил, напрягая каждый мускул гортани, каждую клетку лёгких, выплёскивая в безразличную воду весь свой накопленный страх, всю ярость на несправедливый мир, всю боль, всё отчаяние. Крик, которого никто и никогда не услышит. Крик, который навсегда останется здесь, в толще тёмной воды.
И в этот миг, в момент этой беззвучной агонии, железная, неумолимая хватка впилась в её плечо и резко, с грубой, животной силой, выдернула её на поверхность, назад в мир звуков, воздуха и боли.
Воздух обжёг лёгкие, словно она вдохнула раскалённый песок. Она захлебнулась, откашлялась, выплюнув воду, и через пелену слёз и влаги в глазах увидела его лицо. Оно было искажено не просто гневом — чем-то более примитивным, первоначальным. Слепой, животной яростью, смешанной с... с чем-то таким же неприкрытым. Со страхом.
— Ты с ума сошла?! — его голос гремел, срывался на хрип, рвал на клочки волшебную, хрустальную тишину поляны. — Решила утопиться? Или просто подарок землянам приготовила, чтобы им было что скальпировать поутру? Или замерзнуть и умереть от пневмонии — тоже отличный план! Выбери любой вариант, я готов выслушать твое блестящее оправдание!
Беллами. Он стоял по грудь в воде, его волосы, тёмные от влаги, спадали тяжёлыми прядями на лоб. На нём не было футболки, и лунный свет, усиленный, преломлённый сиянием фосфоресцирующей флоры, лепил мокрым серебром каждый рельеф его плеч, груди, кубиков пресса, напряжённых, как тросы, мышц рук, которые всё ещё держали её так крепко, что это обещало наутро синяки. Он дышал часто, прерывисто, будто только что бежал спринт, и в его широко раскрытых, тёмных глазах, впервые за всё время их недолгого, наполненного взаимным раздражением знакомства, не было ни капли привычной насмешки, холодного расчёта или показного безразличия. Только чистая, нефильтрованная ярость. И тот самый, мелькнувший сегодня днём, когда она висела над ямой, — испуг. Настоящий, детский, неумело спрятанный под маской гнева.
— Беллами? — её собственный голос прозвучал сипло, сдавленно, чужим эхом, и это одно слово, это имя, снова вызвало предательскую, мелкую дрожь во всём её теле, от кончиков пальцев до самых корней волос.
Она чувствовала тепло его кожи сквозь прохладную воду озера — живое, пульсирующее, мощное тепло. Чувствовала невероятную, почти подавляющую физическую мощь, так близко, так опасно. И странным, иррациональным, вопреки всякой логике образом — то самое, необъяснимое, тихое чувство безопасности, которое возникало только рядом с ним, когда мир вокруг рушился, превращаясь в хаос. И от этого чудовищного противоречия — между его яростью и этим теплом, между его грубостью и фактом его присутствия здесь, сейчас, — от полного крушения всех барьеров, всех защитных стен, слёзы хлынули с новой, свежей, неиссякаемой силой. Бесшумно, беспомощно, по её щекам текли солёные ручьи, смешиваясь с озёрной водой, капая с подбородка, растворяясь в тёмной глади.
Беллами замер. Его гнев, казалось, наткнулся на невидимую, но непреодолимую стену и рассыпался, превратившись в беспомощное замешательство. Он не умел этого. Не имел навыка, опыта, инструментов для обращения с плачущими женщинами. Октавия в последние, самые тяжёлые годы почти не плакала — она злилась, бунтовала, действовала. А если слёзы и прорывались сквозь её железную волю, он просто молча садился рядом, положив руку на её плечо, давая ей время и пространство, не произнося пустых, ненужных слов. Слова утешения, сочувствия застревали у него в горле, обращаясь в прах, в едкий дым. Они казались фальшивыми, бесполезными. Поэтому он поступил инстинктивно, так, как диктовало что-то глубинное. Он притянул её к себе, к своей груди, обхватив большими, шершавыми, сильными ладонями её острые, влажные, выступающие под тонкой кожей лопатки, и просто держал. Молча. Не пытаясь утешить, не пытаясь остановить. Позволяя ей рыдать, позволяя своим пальцам ощущать, как под ладонями проступает каждый позвонок её хрупкого позвоночника, как легко, будто тростинки, можно было пересчитать её рёбра. Он снова, как и днём, с болезненной ясностью осознал её миниатюрность, её почти невесомость, её хрупкость, граничащую с эфемерностью. Как такое маленькое, такое ломкое существо могло носить в себе столько упрямого огня, столько странных знаний и столько... непонятной, пугающей тайны?
Он видел, как она кралась из лагеря. Сперва реакция была предсказуемой — вспышка раздражения, желание наорать, встряхнуть, вернуть за шиворот и сбыть с рук сестре, наконец. Но потом он увидел, как она остановилась у самой границы света, замерла, вытянув шею, будто прислушиваясь к чему-то, что было недоступно его слуху. И её лицо в лунном свете стало сосредоточенным, отрешённым — таким, каким он никогда его не видел. И появилась эта чёртова светящаяся бабочка. В тот момент любое желание кричать, любое раздражение испарилось, сменившись ледяным, острым, как бритва, любопытством. Он стал тенью, бесшумным охотником, последовав за ней в чащу, наблюдая, как она безошибочно, не колеблясь, идёт через тёмный, казалось бы, одинаковый со всех сторон лес, словно её ведут по невидимой, лишь ей одной заметной нити.
А потом она вышла на поляну, и он увидел озеро. И увидел, как с неё, словно тяжёлый плащ, спадает всё напряжение, как её плечи опускаются, как она начинает, с каким-то почти ритуальным отчаянием, раздеваться. И ему стало... неловко. Постыдно. Грязно наблюдать. Он отвернулся, уступив ей эту иллюзию уединения, решив просто убедиться, что она в безопасности, напьётся воды и уйдёт обратно. Но потом он не услышал — почувствовал. Почти физически ощутил вибрацию её рыданий в воздухе. И увидел, как её тонкая, почти девичья фигурка, освещённая призрачным синим светом, содрогается в воде от беззвучных, но от этого ещё более страшных судорог горя. И что-то внутри него, то самое твёрдое, холодное ядро, что дрогнуло сегодня днём, когда она повисла над ямой, снова сжалось, заныло непривычной, чужой, раздражающей болью. Он стоял в тени, стиснув зубы до хруста, позволяя ей выплакаться, крадя для неё эти несколько минут украденной у мира, у всех них, слабости.
А потом она ушла под воду. И не появлялась. Секунда. Две. Пять. Паника — острая, слепая, всесокрушающая — ударила ему в солнечное сплетение, прежде чем мозг успел её осмыслить, проанализировать, отбросить. Он ринулся в воду, на ходу срывая с себя сапоги, не думая ни о возможных землянах в засаде, ни о ночных хищниках, ни о чём, кроме одного: эта невыносимая, странная, хрупкая, вечно попадающая в переделки девчонка сейчас умрёт. И он не сможет посмотреть в глаза сестре. Не сможет сказать: «Я присматривал».
И вот он держал её, мокрую, дрожащую как осиновый лист и бесконечно плачущую, и не знал, что со всем этим делать. И чувствовал, как по её спине, под его ладонями, бегут мурашки от холода, и понимал, что они не могут стоять здесь вечно.
Неизвестно, сколько времени прошло — минута, пять, десять. Но истерика стала иссякать, яростные рыдания сменились прерывистыми, глухими всхлипами, а потом и они утихли, перейдя в тихую, бесконечную дрожь. Вода вокруг стала ощутимо холоднее, пробирая до костей, и реальность, грубая, неудобная, полная взаимных обид и недопониманий, начала пробиваться сквозь пелену шока и этой странной, вынужденной близости.
Мара отстранилась первой. Резко, будто её оттолкнуло током. Она отвела покрасневшие, опухшие, невидящие глаза, не в силах встретиться с его взглядом, вынести в нём возможное осуждение или, что было хуже, — жалость.
— Что... ты здесь делаешь? — её голос был сиплым, обвиняющим, но в нём уже не было силы, только усталость и смущение.
Он вздохнул, глубоко, с присвистом, и в этот выдох выплеснулось всё накопившееся за вечер раздражение, усталость, беспомощность. Мгновенный, понимающий, молчаливый Беллами исчез, растворился в ночи, как туман. Вернулся привычный — резкий, саркастичный, надёжно скрывающий за грубой броней любую слабость, любую трещину.
— Не поверишь, — проворчал он, начиная выталкивать её к берегу, его движения были твёрдыми, не оставляющими выбора. — Я пришёл спросить то же самое, но в более грубых и нецензурных выражениях. Увидел, как моя ненаглядная проблема крадётся, как мелкий воришка, в ночной лес, а потом и вовсе решает свести счёты с жизнь, устроив себе водные процедуры. Интересное хобби. Очень развивающее.
Они выбрались на берег. Мара тут же инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь прикрыть дрожь и полуобнажённое тело, чувствуя себя голой и уязвимой не только физически.
— Я не собиралась топиться, — выдохнула она, глядя куда-то в сторону, в сияющие, словно из другого мира, заросли. — Мне просто нужно было... смыть всё. Весь этот день. Всю эту грязь.
— Понятно. Смыть. А заодно и предоставить шанс переохлаждению, пневмонии или какой-нибудь ночной твари с клыками. Блестящий, продуманный план. Я впечатлён. А теперь одевайся. Тебя нужно срочно, сию же секунду, вернуть Октавии и, желательно, привязать к ближайшему крепкому дереву, чтобы ты хоть на одни, чёртовы, сутки перестала искать себе приключений на пятую точку.
«Я не собака, Беллами». Слова вырвались у неё сами, отливаясь в ту самую, уже знакомую им обоим, избитую формулу. Дежавю. Но теперь в её голосе, помимо привычного раздражения, звучало нечто новое — оскорблённое, уязвлённое, глубоко личное. Его слова, его тон, обожгли её сильнее, чем могло бы обжечь равнодушие.
— Мне не нужна твоя опека! Мне не нужен надзиратель, часовой или клеймо в виде твоей куртки! Я справлялась сама до тебя и справлюсь после!
— Да? — он наклонился к ней, и его лицо, освещённое снизу призрачным синим светом, казалось вырезанным из тёмного, вулканического камня. Глаза стали щелями. — А сегодня днём, когда ты висела над ямой с кольями, готовясь стать шашлыком, кто-то другой тебя вытаскивал? Когда на тебя несся зверь, кто-то другой встал на пути? Кто, Мара? Назови имя, я лично поблагодарю этого героя. Одевайся, Веснушка. Хватит спектаклей.
Его тон, низкий, ровный, без повышения, не оставлял пространства для споров, для дискуссий. Это был приказ. Мара, стиснув зубы от ярости, унижения и той странной, предательской боли, что кольнула в груди при его словах, натянула на мокрое, озябшее тело холодные, неприятно липнущие джинсы и топ. Её пальцы плохо слушались, путались в ткани. Она поймала на себе его взгляд — тяжёлый, неотрывный, оценивающий. В нём не было ни намёка на смущение, только холодное, аналитическое наблюдение.
— Отвернись.
— Уже поздно, — отрезал он, и в его голосе снова зазвучал тот ядовитый, знакомый, режущий сарказм. — Пару минут назад ты не стеснялась реветь мне в грудь, а теперь вдруг стала скромницей? Не переживай. На едва живые скелеты, обтянутые кожей, я не западаю. Не в моём вкусе.
Это было слишком. Эти слова, брошенные так легко, так буднично, впились в самое уязвимое, самое больное место, в её и без того подорванную годами заключения и болезней самооценку. Они заставили её возненавидеть ту минуту слабости у озера, возненавидеть себя за эти слёзы и его — за то, что он их видел, а теперь ещё и глумился, превращая её боль в повод для очередной колкости. Она резко, почти рванув ткань, натянула его куртку, схватила валявшуюся флягу, набрала в неё воды с таким видом, будто хотела утопить в ней саму флягу, и, не сказав больше ни слова, не бросив на него ни единого взгляда, зашагала прочь, в сторону лагеря, спиной прямая, как штык, но внутри — клубок жгучих, острых осколков.
Беллами смотрел ей вслед, и странное, неприятное, едкое ощущение, похожее на сожаление, шевельнулось у него где-то под рёбрами. Но он тут же, привычным, отработанным движением воли, подавил это чувство, вогнал его обратно в тёмный ящик, где хранилось всё лишнее, всё, что могло помешать выживанию. Слабость. Сентиментальность. Он вытер лицо мокрой ладонью, смахнув с ресниц капли воды. Он медленно, давая ей фору, поплёлся за ней, его сапоги глухо шлёпали по траве.
Лагерь, который они покинули всего полчаса назад, и лагерь, в который Мара вернулась теперь, разделяла не временная, а экзистенциальная пропасть. Там, где прежде был хаотичный, но всё же стихийный порядок, теперь царила откровенная, циничная, обнажённая до костей торговля. У потухающего, но ещё тлеющего центрального костра, рядом с которым на вертелах шипели последние куски мяса, стоял Атом. В одной руке у него был грубый, самодельный нож с неровным лезвием, в другой — вертел с дымящимся лакомым куском. А рядом с ним лежала кучка браслетов-мониторов, поблёскивающих тусклым пластиком в огненном свете.
— Эй, эй, не спеши! — ухмылялся он каждому подходящему, его глаза блестели хищным, торгашеским огнём. — Всё по-честному. Хочешь есть — плати. Браслет — порция. Нет браслета — нет еды. Справедливо? Справедливо.
Толпа, опьянённая запахом жареной плоти, одурманенная голодом и победной эйфорией, соглашалась. Мозг, отключённый инстинктами, не анализировал последствий. Один за другим пластиковые браслеты с характерным щелчком расстёгивались, слетали с запястий и летели в растущую у ног Атома кучу. Люди, получив свой чёрный, дымящийся, пахнущий кровью и пеплом кусок, жадно набрасывались на еду, не обращая внимания на горячий жир, обжигающий пальцы. Мара застыла на краю этого сюрреалистического спектакля, чувствуя, как холод, принесённый с озера, в её жилах сменяется медленным, раскалённым жаром чистой, беспримесной ярости.
— Что здесь происходит? — её голос, ещё хриплый от слёз и озёрной воды, прозвучал резко, перекрыв шум толпы.
Из темноты за её спиной, будто материализовавшись из самой ночи, возник Беллами. Он был уже в сухой футболке, волосы взъерошены, на лице — маска усталой отрешённости.
— Новые условия, — сказал он просто, без эмоций, как констатируя погоду. — Выживание — это ресурсы. Еда — ресурс. Браслеты... пока никому не нужны. Хочешь есть — сними браслет. Не хочешь — твой выбор.
Она повернулась к нему, и в её зелёных глазах, ещё опухших, красных от слёз, но теперь сухих и горящих, как два куска радиоактивного изумруда, вспыхнул настоящий огонь. Не просто возмущение — презрение.
— Я не сделаю этого, Беллами. Ты слышишь меня? Я лучше умру с голоду, сдохну здесь, на этой проклятой поляне, чем позволю ей думать, что я мертва. Чем предам её так.
Ей. Это слово, вырванное с корнем, сказанное с такой щемящей, личной, неприкрытой болью, застряло у Беллами в сознании, как заноза. Кто эта «она»? Мать? Сестра? Подруга? Любовница? Он ничего, абсолютно ничего не знал о жизни этой девушки до тюрьмы, до того, как она стала «подружкой Октавии». Он внезапно осознал, что все его разговоры с ней — это бесконечные споры, ругань, борьба за главенство. Этот пробел, эта тайна, разозлила его почему-то ещё сильнее, чем её непослушание. Но расспрашивать сейчас, после озера, после её слёз и его колкости, было безнадёжно. Да и не его это дело, говорил он себе.
— Тогда просто тихо возьми мясо и иди, — его голос внезапно стал усталым, почти безразличным, опустошённым. Он не хотел спорить с ней в очередной раз сегодня. Он махнул рукой в сторону туш, висящих над углями, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Твоя палатка — между шаттлом и тем большим дубом, что с обломанной веткой. Только, ради всего святого, не начинай тут своих проповедей о морали, о Ковчеге, о долге. Не сегодня. С меня хватит.
Мара сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставив на коже полумесяцы, но подчинилась. Не из страха, а из холодного, трезвого расчёта. Ей нужны были силы. Для Джаспера. Для себя. Для того, чтобы выжить и доказать ему, всем им, что она не просто «едва живой скелет». Она подошла к костру, и когда один из парней из свиты Атома двинулся ей навстречу с явным намерением преградить путь, её взгляд, ледяной, пустой и в то же время невероятно острый, встретился с его. А потом глаза парня скользнули вниз, по грубой, знакомой ткани куртки на её плечах — куртки Беллами, — и что-то в них дрогнуло, погасло. Он отступил, проглотив свои слова, уступив дорогу. Её бесило это. Бесило до тошноты. Бесило, что его авторитет, этот чужой, навязанный знак собственности, был её единственной защитой в этом новом, диком мире. Как жалкая воровка, с насаженным на заострённую палку куском чужой победы, она пересекла лагерь, чувствуя на себе десятки взглядов — завистливых, голодных, осуждающих — и юркнула в указанную палатку.
Она была невелика, но удивительно уютна и, что важнее, надёжно укрыта с одной стороны массивным, тёплым боком шаттла, с другой — мощным, вековым стволом старого дуба, чьи корни, как каменные пальцы, уходили глубоко в землю. Ещё одно немое, но красноречивое напоминание о привилегиях, дарованных не личными заслугами, а связью с новоявленным королём Земли.
Внутри, на разложенных пледах и сброшенных сверху куртках, сидела Октавия. Она что-то чертила палочкой на земле, её лицо в свете маленького химического светильника было задумчивым, немного отрешённым. Увидев Мару, её выражение мгновенно преобразилось, озарившись искренней, тёплой, почти сияющей улыбкой, которая достигала самых уголков её карих глаз.
— Ну, и где тебя носило, Лисичка? — её брови игриво поползли вверх, а взгляд, быстрый и цепкий, сразу же зацепился за знакомую, грубую ткань на плечах подруги. — Или мне не стоит спрашивать? Надеюсь, мой брат хотя бы был джентльменом.
— Не начинай, О, — Мара с глухим, облегчённым вздохом опустилась на подстилку рядом с ней, протягивая мясо. — Твой брат уже сидит у меня в печёнках. Глубоко. И, кажется, обосновался там надолго.
Октавия рассмеялась, звонко, легко, и этот смех был как глоток свежего воздуха в спёртой атмосфере лагеря.
— Прости. Его... стиль опеки может быть удушающим. Я знаю, сама вечно ругаюсь с ним из-за этого. Но здесь, Мара... здесь она нужна. Здесь всё по-другому. Я вижу, как он держит всех в узде. И я не жалею ни на секунду, что попросила его присмотреть за тобой. Хотя бы для моего спокойствия.
Мара покачала головой, не споря. Спорить было бесполезно. И между ними, как когда-то в тесной, холодной камере на Ковчеге, где они были всего лишь двумя номерами в списке, установилось то самое, драгоценное, спасительное пространство абсолютного доверия. Они ели — медленно, смакуя каждый кусок, чувствуя, как живительная сила наполняет их истощённые тела. И Октавия рассказывала. Не торопясь, с паузами, подбирая слова. О походе на Гору Везер, о том, как они заблудились, как на них напали. О том, как Джаспер, сам перепуганный до смерти, увидев, как её уносит монстр, не раздумывая, бросился спасать ее. О странной, мгновенной, как удар током, искре с Финном — этой смеси вызова, притяжения и чего-то невысказанного. А потом, с лёгким, девичьим румянцем и хитрой, знающей усмешкой, — о внезапном, жгучем поцелуе с Атомом, правой рукой и прихвостнем Беллами.
— Да ты сердцеедка, Октавия, — Мара усмехнулась, чувствуя, как тяжёлое, свинцовое напряжение последних дней понемногу покидает её тело, растворяясь в тёплой атмосфере палатки и голосе подруги. — Смотри, как бы наш великий вождь не устроил ему показательную порку на центральной площади. Или чего похуже. — Октавия рассмеялась в ответ на реплику и закатила глаза.
Когда мясо было съедено до последней крошки, а желудки наполнились приятной, дремотной тяжестью, Мара положила голову на колени Октавии, закрыв глаза. Наступила её очередь. И слова полились сами — тихо, доверительно, сокровенно, о том, о чём она не говорила ни с кем, даже с самой собой в полный голос. О шепоте леса, который был не звуком, а давлением, физическим ощущением в костях. О гуле, раскалывающем голову на части, о том, как он менялся, становясь то враждебным, то почти ласковым. О том, как земля, казалось, сама подсказывала ей путь — к растениям, к воде, к безопасности. О всепроникающем, неотвязном чувстве слежки, которое не отпускало ни на секунду. И о сегодняшнем дне — о том, как она чуть не упала на колья, как на неё несся зверь, как Беллами вытащил её тогда... и как он вытянул её у озера. Она не сказала о слезах. Не сказала о его словах. Это было слишком сыро, слишком больно.
Октавия слушала. Не перебивая, не задавая вопросов, не выражая недоверия. Её пальцы мягко, почти матерински перебирали рыжие, вьющиеся пряди Мары, распутывая узлы, успокаивая. И в этой тишине, в этом безоговорочном принятии, Мара впервые за долгое, долгое время почувствовала нечто, отдалённо напоминающее покой. Не безопасность — её не было и, возможно, уже никогда не будет, — но чувство, что она не одна со своей странностью, со своим проклятием-даром. Что есть хотя бы один человек, который видит её. Настоящую.
Говоря, говоря без остановки, выливая наружу накопившееся, она не заметила, как голова стала непомерно тяжёлой, как веки налились свинцом и слиплись. Слова стали путаться, превращаться в невнятное бормотание, а потом и вовсе смолкли. Она провалилась в глубокий, беспробудный, милостиво лишённый сновидений сон, прямо на коленях у подруги, её дыхание выровнялось, став тихим и ровным.
Её разбудил крик. Не человеческий — животный, раздирающий, полный такой невыносимой, запредельной, безысходной боли, что он пронзил сон, как раскалённое шило, вонзился прямо в мозг. Крик Джаспера. Долгий, пронзительный, обрывающийся на хрипе. И потом — тишина. Ещё более страшная.
Борьба за его жизнь, которая до этого была тяжёлой, но всё же упорядоченной, перешла в новую, отчаянную фазу.
Следующий день стал для Мары одним долгим, изматывающим, беспощадным кошмаром наяву. Спать больше не удавалось. Она помогала Кларк сменять пропитавшиеся сукровицей и гноем компрессы, пытаться сбить лихорадку, которая, казалось, пожирала Джаспера изнутри, успокаивать его, когда тот метался в бреду, выкрикивая бессвязные слова, имена, мольбы. Его крики, прерывистые, полные чистой, нефильтрованной агонии, разрывали воздух в тесном пространстве шаттла, вырывались наружу через открытый люк и нависали над всем лагерем мрачным, давящим облаком, напоминая всем об их хрупкости.
На рассвете, едва серый, холодный свет начал размывать очертания ночи, Мара отправилась в лес. Её миссия была единственной, простой и ясной, как клинок: найти что-нибудь, что-нибудь, что могло бы помочь. Она не молилась богам Ковчега — они были далеко и глухи. Она молила лес. Умоляла его, ползая на коленях по сырой, холодной земле, вглядываясь в каждую травинку, каждый листок, царапая руки и ноги о колючие ветки, не чувствуя боли. Она бегала от одной знакомой заросли к другой, выискивая в пошатнувшихся архивах памяти смутные образы из пыльных книг ботанического отдела — противовоспалительные, жаропонижающие, антисептические растения. Но стресс, усталость, недосып и постоянный, гнетущий страх сделали своё дело — знания прятались в самых тёмных, недоступных уголках сознания, ускользали, как скользкая рыба из рук, оставляя после себя лишь чувство панического бессилия.
И всё это время, словно тень, она чувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, неотрывный, изучающий. Беллами. Он не подходил, не заговаривал, не отдавал приказов. Он просто наблюдал. Стоя у периметра лагеря, отдавая распоряжения группе, отправляющейся за дровами, или просто сидя на корточках и чиня какую-то снасть, его взгляд, тёмный и нечитаемый, периодически находил её, задерживался на несколько секунд и так же медленно отводился. Его молчание было красноречивее любых слов, любых насмешек. Возможно, он наконец устал от неё, от её непослушания, от её странностей. Возможно, снял с себя эту обузу, эту ответственность, и теперь просто следил, чтобы она, в своём упрямстве, не навредила лагерю. Эта мысль должна была принести облегчение, освобождение. Но почему-то она оставляла во рту горький, противный привкус, а где-то глубоко в груди — тупую, ноющую пустоту.
После полудня, когда солнце, милостивое и равнодушное, начало клониться к закату, окрашивая лес в золото, медь и багрянец, она наконец нашла их. Заросли ромашки, скромные, невзрачные, с белыми головками-солнышками и жёлтыми серединками, выглядывали из травы у подножия старого, покрытого мхом валуна, будто прятались от мира. Сердце ёкнуло слабой, хрупкой, но всё же надеждой. Это была не панацея. Но шаг вперёд. Маленькая победа.
— Кларк! Я нашла! — запыхавшись, с землёй под ногтями и царапинами на руках, она ворвалась в шаттл, где Джаспер снова бился в тихом, страшном бреду, а Монти в отчаянии тыкал отвёрткой в разобранный браслет, пытаясь выжать из него хоть какую-то, самую слабую связь с Ковчегом, с матерью Кларк, с надеждой. — Ромашка! Настой поможет снять воспаление, успокоит!
Кларк, с тёмными, как синяки, кругами под глазами, с белым, напряжённым лицом, лишь кивнула, не тратя и грамма драгоценных сил на слова. Монти встрепенулся, его глаза, полные отчаяния, на мгновение вспыхнули:
— Я вскипячу воду! Сейчас!
Мара подошла к Джасперу. Его лицо, когда-то открытое и доброе, теперь было обезображено страданием, кожа — сухой, горящей, как раскалённый песок. Она присела на корточки рядом, осторожно, будто боясь разбудить, взяла его горячую, влажную от пота руку в свои холодные, дрожащие ладони и нежно, едва касаясь, провела пальцами по его щеке, смахивая несуществующую пыль.
— Держись, мальчик, — прошептала она, наклоняясь так близко, что её губы почти касались его воспалённого уха, а дыхание смешивалось с его прерывистым хрипом. — Ты сильный. Ты уже столько пережил. Мы тебя нашли, помнишь? Мы вытащили тебя оттуда. Теперь твой черёд. Борись. Дай нам шанс. Нам ещё так много нужно сказать друг другу. Обо всём.
Её слова, тихие, но налитые какой-то внутренней силой, казалось, на секунду пробились сквозь пелену бреда и лихорадки. Его веки дрогнули, под ними мелькнула искорка чего-то осознанного, узнавания. Его пальцы слабо, едва заметно сжали её руку. Потом спазм прошёл, и он снова погрузился в пучину боли, его тело выгнулось в немой судороге.
Монти окликнул её снаружи, его голос звучал сдавленно. Мара, в последний раз сжав безжизненную теперь руку Джаспера, вышла готовить настой. Она сидела у потухающего костра, растирая хрупкие соцветия в мелкую, ароматную пыль между двумя камнями, и мысленно, с тихим отчаянием, копалась в архивах памяти, пытаясь выудить оттуда ещё что-то, хоть какую-то зацепку, название, образ. Но ум, измотанный недосыпом, стрессом и постоянным страхом, отказался работать, выдавая лишь белый шум и обрывки бесполезных воспоминаний.
Первый день настоящей, бескомпромиссной борьбы за Джаспера был долгим, суматошным, беспощадным и унизительно беспомощным. Он показал им, как детишкам, наивно верящим в технологии Ковчега, насколько они уязвимы, голы и беззащитны перед лицом простой, грубой биологии. Насколько хрупка, как паутина, грань между жизнью и смертью здесь, на Земле.
А на второй день случилась беда.