Дрожащая земля
Густая, почти осязаемая картинка детства, пропахшая специфическим коктейлем Ковчега: овсянкой, потом тысячи тел и статикой старых систем. В общей столовой, под тусклыми лампами, маленькая Мара тонула в лесу взрослых ног. Её мир сжимался до одной точки опоры — шершавой, тёплой, вечно пахнущей землёй и озоном материнской ладони. Анна.
Рядом с морем серой одежды мать была подобна вспышке красок в чёрной пустоте космоса. Огненно-медные волосы, не скованные в прическу, волнами спадали на плечи, каждый завиток казался пойманным и застывшим лучом забытого солнца. На шее — ожерелье из сплетённой проволоки и крошечных, хрупких бутонов, тайный дар от небольшой рассады цветов в их каюте, скрываемых от чужих глаз. Серьги-перья, древние как сама Земля, колыхались при каждом движении, словно шепча забытые легенды. Она наклонилась, и её лицо, усыпанное веснушками-звёздами, осветилось улыбкой, в которой жил целый мир — тёплый, живой, полный тихих тайн. Зелёные глаза светились изнутри мудростью и печалью, спокойствием, которое знало секрет гравитации, удерживающей её на месте в этом металлическом аду.
— Смотри, мама, выходят! — прошептала Мара, затоптавшись на месте.
— Тс-с-с, солнышко, тише, — Анна мягко сжала её руку, и голос её стал низким, серьёзным, каким бывает перед признанием величайшей тайны или величайшей вины. — Помнишь наш секрет? Самый главный?
Мара помнила. Это была не детская игра, а первая и самая важная аксиома её существования. Маркус Кейн — твой отец. Но это — твой крест. Никто не должен знать. Ни одна живая душа. Даже он сам. Объяснения были туманны, зловещи, как тени в плохо освещённом коридоре: «Он наблюдает за тобой издалека. Он любит тебя тихой любовью. Но если тайна станет явью... нас поглотит тьма». И девочка верила. И носила эту тайну в себе — драгоценный и страшный амулет, оттягивающий шею.
На пьедестале советники. И среди них — он. Высокий, прямой, с лицом, будто высеченным из гранита долга и холодного расчёта. Советник Кейн. Сердце Мары забилось в унисон с гулким голосом оратора, вещавшего о единстве, будущем, жертвах.
— Когда я вырасту, я буду такой же сильной! — выдохнула она, и в её глазах вспыхнули восторг и наивная, безоговорочная вера в справедливость того порядка, что вознёс его на пьедестал.
— Ты будешь сильнее, моя девочка, — Анна провела пальцем по её щеке, и в прикосновении была вся нежность вселенной, смешанная с великой грустью. — Ты будешь собой. И это — величайшая сила. Не та, что даётся статусом советника.
Мара уставилась на отца. Она впилась взглядом в его профиль, мысленно крича, проецируя всю свою маленькую, яркую, жаждущую признания душу прямо в пространство между ними: Посмотри на меня! Узнай! Я здесь, я твоя! Но его взгляд скользил сквозь неё, устремлённый в какую-то далёкую, абстрактную точку будущего Ковчега. Он смотрел сквозь неё. Всегда смотрел сквозь.
Вспышка. Резкая, белая, выжигающая сетчатку. Детская акварель смылась кислотой времени, остался чёрно-белый офорт жестокой реальности. Теперь перед ним стояла не девочка, а бледная, худая тень в мешковатой тюремной робе. Ей четырнадцать. Зал суда пуст и леденяще холоден. Воздух гудел от гробового молчания и подавленных вздохов системы кондиционирования. Она смотрит прямо в глаза Маркусу Кейну. Той маленькой, верящей в тайные знаки Мары больше нет. Есть только знание, тяжёлое, как слиток свинца в пустом желудке: он не знает, кто она. И его незнание — её крест, её одиночная камера, её приговор. Его голос, металлический, лишённый человеческих вибраций, звучит как приговор самой Вселенной, холодный и неумолимый:
— Виновна. Заключить под стражу до совершеннолетия для дальнейшего пересмотра дела.
И пол исчезает. Она падает не в метафорическую, а в самую что ни на есть реальную, леденящую, безвоздушную пустоту космоса. Звёзды — не красивые огоньки из сказок, а бездушные, колющие иглы, вонзающиеся в глаза. В груди разрываются лёгкие, вакуум сжимает горло в ледяные тиски. Она пытается вдохнуть. Нечем. Нечего.
Мара вырвалась из сна с хриплым, беззвучным всхлипом, будто её действительно только что вытащили из воздушного шлюза. Она сидела на холодном полу, сердце колотилось о рёбра, как пойманная в клетку птица, мечущаяся в слепой панике. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью — отголосок космического холода и собственного, въевшегося в кости страха. И только тогда она ощутила тяжесть на плечах. Чужую. Грубая ткань, пропахшая дымом костра, металлом, мужским потом и чем-то ещё — кожей, властью, нежеланной ответственностью. Куртка Беллами.
Память ударила, как оплеуха: его раздражённый, хриплый от недосыпа голос в темноте, его большие, твёрдые руки, поднимающие её с земли без тени нежности, насмешливое, цепкое прозвище — «Веснушка». Первым, яростным, почти животным порывом было сбросить эту вещь, растоптать, стереть след его вынужденной, брезгливой опеки. Но холодный, привыкший выживать разум, отточенный годами в тюрьме, тут же взял верх, заглушив гордость. Ночь пробирала до самых костей, заставляя зубы стучать в такт трепету листьев. Ее тонкая одежда была ничем. А эта куртка... это был не просто кусок ткани. Это был знак. В новом, диком мире, где правила писались на ходу кровью и силой, быть отмеченной вещью де-факто лидера — значило носить невидимый, но ощутимый щит. Железный занавес, отделяющий ее от других и кричащий: «Тронь — будут проблемы». Иллюзия защиты была горькой, унизительной, но жизненно необходимой.
Она медленно, со скрипом в каждом суставе, поднялась. Шаттл, их стальной корабль-гроб, храпел, всхлипывал и стонал во сне, полный сбившихся в кучки тел. Внутри, на растянутых тентах и сиденьях, спала «элита» — шайка Беллами. Снаружи, сбившись в стайки для скудного тепла, дремали остальные, похожие на щенков, брошенных на произвол судьбы. Небо на востоке было цвета синяка — тёмно-фиолетовое, с перламутрово-розовой полосой зари, робко заглядывавшей в их новый мир. Воздух, невероятно чистый и леденяще свежий, обжигал лёгкие, болезненно напоминая, что они дышат настоящим, а не переработанной пародией на кислород Ковчега.
Сделав несколько осторожных шагов из-под металлической тени шаттла, Мара замерла. Оно вернулось. Не звук. Давление. Тихий, многоголосый, неумолкающий гул леса, вибрирующий где-то в костях, в крови, смешивающийся с её собственной, постоянной тревогой. Он звал, манил, пугал одновременно. «Идеальное время для беседы с кустами, пока меня не упекли в местные сумасшедшие», — мелькнула в голове горько-ироничная мысль, тонкая спасительная нить самоиронии в паутине страха. Главное — успеть вернуться до всеобщего пробуждения и очередного спектакля под названием «Беллами против непослушной Веснушки».
Лес встретил её настороженной, влажной тишиной. Утренний воздух был звонким и чистым, каждая травинка, отяжелевшая от алмазной росы, казалась внимающим ухом, каждое движение листа — настороженным вздрагиванием. Она присела на корточки у большого, раскидистого куста с кожистыми, тёмно-зелёными листьями, похожими на латы древнего воина. Кончиками пальцев, холодных и дрожащих, коснулась поверхности. Он был прохладным, жилистым, полным скрытой силы.
«Говори со мной, — умоляла она мысленно, закрывая глаза, пытаясь настроиться на частоту этого живого, дышащего мира. — Шепчи. Дай знак. Научи меня слушать».
В ответ — лишь нарастающий, давящий на виски гул. Он не приходил через уши. Он возникал внутри черепа, сжимая его, превращаясь в монотонный, невыносимый звон. Она пыталась менять «тональность»: мысленно ласкала лист, умоляла, даже приказывала в отчаянии. Ничего. Только нарастающая, тупая головная боль и чувство глухой, непроницаемой стены между её сознанием и жизнью, пульсирующей в растении. Страх вернулся, едкий и знакомый — страх своей неадекватности, своего бессилия перед этой громадной, непонятной силой.
Сдавленно выдохнув, она отступила, переключившись на дело — единственное, что давало иллюзию контроля. Глаза, натренированные бесчисленными часами в пыльных архивах ботанического отдела, выхватывали знакомое: тёмно-синие, будто вобравшие в себя ночь, капли черники; алые, как капли крови, искры земляники, прячущиеся в изумрудной траве. Она принялась собирать, используя подол своего топа как импровизированный сачок, набивая карманы чужой, грубой куртки до отказа, пока они не оттопыривались, словно щёки бурундука. И вот, когда её пальцы, уже почерневшие от сока, срывали очередную ягоду, сквозь общий шум в сознании, будто сквозь толщу воды, пробилось нечто ясное, чёткое, холодное, как удар колокольчика изо льда:
«Следят»
Мара замерла на месте, как подстреленная птица. По спине, от копчика до самой шеи, побежали ледяные, противные мурашки. Ощущение стало физическим, осязаемым — тысячи невидимых игл, впивающихся в кожу затылка, спины, плеч, будто её сканировали лазерными прицелами. За ней действительно наблюдали. Она резко, почти болезненно, обернулась, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Ничего. Лишь колышущаяся, безмятежная листва и косые, режущие утренний туман лучи солнца. Но животный, безрассудный страх, древний, как сам инстинкт выживания, уже подхватил её. Она не закричала. Кричать — значило признать слабость, стать мишенью, выдать своё местоположение. Она побежала. Бесшумно, стремительно, петляя между многовековыми стволами, не разбирая пути, повинуясь лишь одному желанию — бежать.
Погони не было. Через несколько минут, когда лёгкие горели огнём, а в ушах стучала кровь, она остановилась, прислонившись спиной к шершавой, целительной коре старой сосны, пытаясь заглушить рвущийся из груди немой вопль. И тут взгляд, скользнув вниз, упал на растение у её ног. Незнакомое. Низкое, невзрачное, с мелкими листьями, собранными в аккуратную, почти геометрически правильную звёздочку-розетку. Но при виде его ладони вдруг согрелись, будто опустились в тёплую воду. В груди, поверх страха и паники, возникло необъяснимое, но абсолютное чувство узнавания и безопасности. Не оно ли подавало сигнал? Нет, это было не слово. Это был... чистый, немой импульс, вспышка знания в темноте интуиции. «Целебное», — сказало что-то глубоко внутри, и она поверила безоговорочно. Она не сорвала его, лишь мысленно, почти молитвенно, поклялась вернуться. И в тот же миг, как холодная вода, её окатил ужас другого рода — она с ужасом осознала, что заблудилась.
Паника, липкая и удушающая, снова сжала горло. Но лес, будто уловив её безмолвное отчаяние, вдруг подсказал. Не голосом, а едва уловимым смещением в восприятии, лёгким подталкиванием сознания. Ветка качнулась именно так, а не иначе, будто указывая путь. Пятно изумрудного мха на могучем дубе казалось ярче, сочнее с одной стороны. Лёгкое, почти неосязаемое движение влажного воздуха потянуло в определённую сторону, неся слабый, но узнаваемый, почти родной запах гари — запах их лагеря. Она пошла, слепо доверившись этому призрачному, мистическому компасу, и через десять минут шаттл, её уродливый стальной островок безопасности, снова возник в просвете деревьев, будто выплыл из зелёного тумана.
У самой кромки леса, где дикая поросль сменялась примятой травой поляны, она наткнулась на Уэллса. Он, уставшей и с пустыми глазами, методично, с каменным лицом вгрызался заступом в сырую, неприветливую землю. Рядом, аккуратно сложенная, лежала немудрёная стопка одежды и пара поношенных, но ещё крепких сапог. Умно. Рационально. Беспощадно. Циничный прагматизм нового мира. Мара подошла так тихо, на мягких, впитывающих звук мхах и траве, что он вздрогнул, когда она заговорила, и в его глазах мелькнул испуг, быстро сменённый усталой апатией.
— Доброе утро.
Он выпрямился, опираясь на черенок заступа. На лбу, несмотря на прохладу, выступил мелкий пот.
— Доброго в нём мало, — его голос был хриплым от напряжения и невысказанного горя.
— Я бы помогла, но... — она кивнула на неглубокую, зияющую яму, но тут же жестом показала на свой тюк-топ, туго набитый сокровищами леса. — Руки, как видишь, заняты.
Уэллс бросил скептический, усталый взгляд на её «добычу».
— Это съедобно?
— Да, — ответила Мара просто, не добавляя, что её уверенность — хрупкий, ненадёжный сплав книжной памяти, полустёртых образов из архивов и слепого, пугающего доверия к тому глухому внутреннему импульсу, что сейчас, кажется, затих. — В этом я уверена.
Неловкая, тяжёлая пауза повисла в воздухе, наполненном пением птиц и запахом свежей земли. Они молча, будто участники странной траурной процессии, пошли к лагерю. Он — с лопатой на плече и одеждой погибших в руках, она — с дарами леса, который только что чуть не поглотил её. Это была аллегория их нового быта, мрачная и неумолимая.
У самого шаттла, этого оплота их хрупкого порядка, дорогу преградил нагловатый парень. Мара напрягла память и вспомнила его в кругу прихвостней Беллами - его звали Атом. Его глаза, быстрые, жадные, хищные, сразу зацепились за стопку в руках Уэллса, вычислив потенциальную выгоду.
— О! Канцлер лично занят перераспределением ресурсов? — его голос был слащавым и ядовитым. — Щедрость, конечно, похвальна. Делиться — хорошая привычка. На новом месте надо заводить хорошие привычки. Эту одежду точно кто-нибудь, да купит.
— Это необходимо для выживания, — голос Уэллса звучал устало, но в нём пробивалась стальная, воспитанная годами в кругах совета твёрдость. В нём слышались отголоски заученных когда-то, а теперь изуродованных реальностью догм. — Каждому — по потребности.
— Тут, брат, — Атом расплылся в ухмылке, полной презрительного торжества, — новые правила. Самые древние.
На шум, как страж на посту, из чрева шаттла вышел Беллами. За ним, прилипшая к его боку, словно плющ к дубу, выплыла та самая длинноногая, самоуверенная девушка с вчерашнего костра. Мара почувствовала, как по спине пробежала короткая, жгучая волна глухого раздражения, быстро подавленная усталостью. А потом её взгляд, против воли, упал на самого Беллами, и кровь ударила в щёки густым, предательским румянцем.
Он стоял в одних штанах, и утреннее солнце, пробиваясь сквозь кружево листвы, лепило золотом и тенями рельеф его торса. Это не было похоже на стерильные, бесстрастные голограммы из учебников анатомии на «Арке». Это была живая, дышащая карта выживания — переплетение мышц, шрамы, говорящие истории насилия и боли. Плоть, сила, вызов всему её прежнему, упорядоченному миру. Она никогда не видела ничего подобного вблизи. Смущение обожгло её, как ошпарило кипятком, заставив резко опустить глаза.
Беллами поймал её взгляд — этот быстрый, украдкой брошенный и тут же отведённый взгляд. В уголках его глаз, тёмных и оценивающих, заплясали знакомые чёртики — смесь насмешки и какого-то дикого, животного удовлетворения.
— Что, очередь до тебя не дошла, сын Канцлера? — бросил он Уэллсу, но взгляд его на миг, намеренно задерживаясь, скользнул по раскрасневшейся, потупившейся Маре. — Правила твоего отца, его «потребности» и «справедливость» остались там, наверху, в металлическом улье. Здесь мы пишем свои. Хочешь забрать? Ну-ка, попробуй. Прояви характер.
— Беллами, — её имя сорвалось с её же губ шёпотом, слабым и беспомощным, и она тут же, ненавидя себя за эту слабость, отвела глаза в сторону, к стволу ближайшего дерева, изучая узоры коры. Попытка остановить его была провалена.
— Ого, — его низкий, хрипловатый смех прозвучал громко, как щелчок по голым нервам. — Веснушка, да ты покраснела. Земля, видимо, на всех действует по-разному.
Уэллс, стиснув челюсти до хруста, с лицом, выражавшим лишь ледяное презрение, швырнул одежду к его ногам, будто отряхиваясь от чего-то грязного.
И тут внимание Беллами, как луч прожектора, полностью, без остатка переключилось на Мару. Он окинул её медленным, всевидящим, оценивающим взглядом, собирая разрозненные детали воедино: его куртка, сидящая на ней мешковато, но до отказа набитые карманы; её руки, бережно, почти священно несущие свёрток-трофей, её раннее, предрассветное появление здесь, рядом с Уэллсом, когда все ещё спали. Пазл складывался, и картина явно ему не нравилась.
— Кажется, — начал он, и его голос потерял насмешливый оттенок, стал ровным, низким и холодным, как лезвие ножа, приставленного к горлу, — я вчера довольно чётко говорил тебе никуда не уходить и быть там, где я тебя оставил. Или в тюрьме тебя отучили слушать?
— Я тебе не собака, Беллами, — выпалила она, заставляя голос звучать твёрже, чем чувствовала, вкладывая в него всю накопленную за годы обиду на систему, на надзирателей, на весь этот мир, который всегда указывал, где ей быть. Смущение как рукой сняло. — Чтобы сидеть на привязи и ждать, когда соизволят бросить кость.
Он уже открыл рот для очередной язвительной, рубящей реплики, на которую был мастер, когда с другой стороны поляны, из-за корпуса шаттла, взметнулся в небо пронзительный, животный, полный чистого, неразбавленного ужаса вопль. Звук, режущий воздух, как стекло.
Все, как по команде, рванули на звук. И картина, открывшаяся им, вогнала в сердце Мары ледяной, острый как шип клинок, который, казалось, навсегда там и останется. Мерфи, с перекошенным в садистской, восторженной усмешке лицом, держал над тлеющими, ещё жаркими углями костра девушку.
— Надо же, чтобы все думали, будто ты мучалась перед тем, как твой сигнал погас! — выкрикивал он, и в его глазах, расширенных от возбуждения, горел неприкрытый, первобытный восторг. — Для правдоподобности! Чтобы там, наверху, поверили!
Уэллс рванулся вперёд, инстинктивно, толкнув Беллами в плечо.
— Останови его! Сию же секунду! Это же безумие!
Беллами даже не качнулся, будто был высечен из камня. Он лишь медленно, с преувеличенной театральностью, повернул голову к Уэллсу.
— Остановить? — переспросил он, и в его голосе зазвучала опасная, хищная, почти ласковая мягкость, страшнее любого крика. — Я ещё даже не начинал. Это лишь прелюдия. Знакомство с новыми правилами.
Мгновение напряжённой, звенящей тишины, наэлектризованной ненавистью и страхом, — и Мерфи с коротким, звериным рыком врезал Уэллсу в челюсть. Началась заварушка. Не драка, а хаотичное, жестокое месиво тел, кулаков, криков и боли. Мара, онемев, наблюдала, как призрак «свободы», так красочно нарисованный Беллами, обретает плоть — уродливую, дикую, слепую, кровавую. Он стоял, скрестив руки на груди, и позволял этому происходить. Он был старше, сильнее, его авторитет уже пустил корни в этой испуганной толпе. Одно его слово, один резкий жест — и всё могло остановиться. Но он не останавливал. Он наблюдал. И в его позе, в его холодном, аналитическом взгляде читалось не просто равнодушие — испытание. Он испытывал на прочность границы нового мира, который сам же и возвел, испытывал свою власть, испытывал их — всех этих бывших заключённых, ставших его невольными подданными.
Она так углубилась в этот леденящий, беспощадный анализ, что не заметила, как в круговерти тел и мелькающих кулаков блеснул тусклый, но от этого не менее страшный отсвет стали — лезвие ножа. Внезапно Мерфи, отброшенный кем-то в сторону, по инерции, широко раскинув руки, полетел прямо на неё. Времени на реакцию не было. Но чья-то рука, твёрдая, как железная балка, и грубая, с силой, не оставляющей выбора, отшвырнула её за широкую спину, в относительную безопасность.
— Ты что, специально лезешь под самые тупые грабли? — прошипел над ухом знакомый, налитый раздражением, усталостью и чем-то ещё, похожим на досаду, голос Беллами. — Или у тебя инстинкт самосохранения атрофировался в камере?
И появилась Кларк. Её появление было подобно удару молнии в самый эпицентр бури — резкому, ослепляющему, восстанавливающему подобие порядка не просьбами, а силой чистого, неукротимого гнева и врождённого авторитета. Драка затихла, разбившись о скалу её воли. Мара, не слушая последующих разборок и взаимных обвинений, прорвалась сквозь расступающуюся толпу к Октавии, которую поддерживал смертельно бледный, трясущийся Монти. На ноге подруги, сквозь ткань брюк, расползалось алое, влажное пятно, медленно увеличивающееся в размерах.
— Что случилось? Что с тобой? — её голос прозвучал резко, с неприкрытой тревогой.
— Пустяк, — отмахнулась Октавия, но её обычно живая, открытая улыбка была натянутой, как струна, а глаза блестели не от восторга, а от подавляемой боли. — Царапина. Заживёт. Здесь всё заживает, правда?
Мара быстрым, сканирующим, как у медика на сортировке, взглядом окинула вернувшихся из леса: Кларк — грязная, решительная, с глазами, полными тревоги; Финн — сосредоточенный, стиснувший зубы; Монти — напуганный до смерти; Октавия — раненая... И сердце её провалилось в ледяную, бездонную пустоту, как тогда во сне.
— Подожди... — её голос стал тихим, хриплым, едва различимым. — Где Джаспер? Кларк, где он?!
Кларк медленно, будто через силу, повернулась к ней. В её глазах, обычно таких ясных и уверенных, стояла усталость, горечь и немой, тяжёлый укор — не к Маре, а ко всей этой ситуации, ко всем им.
— На нас напали, — произнесла она, и слова эти упали, как камни, в гробовую тишину, воцарившуюся вокруг.
— Что? — не понял Уэллс, вытирая кровь с разбитой губы.
— Не «что», — глухо, отрывисто проговорил Финн, вытирая с лица грязь и пот. — «Кто». Мы здесь не одни. Совсем не одни.
И тут для Мары всё, наконец, сошлось в одну чудовищную, неоспоримую картину. Давящая, не отпускающая с момента пробуждения тревога. Шёпот леса, говоривший о наблюдении. Смутное, но настойчивое чувство надвигающейся, неотвратимой беды. Это не были галлюцинации перегруженной психики или последствия недосыпа. Это была реальность. Хуже любой тюрьмы.
— Они... они напали на Джаспера? — спросила она, уже зная ответ, чувствуя его каждой клеткой своего тела.
— Да, — коротко, резко кивнула Кларк, и её взгляд стал острым, холодным, как хирургический скальпель Она внезапно, с силой схватила руку Уэллса, выставила её на всеобщее обозрение. На запястье не было характерного пластикового браслета-монитора. — И где твой браслет?!
Мара машинально, почти неосознанно, перевела взгляд на его запястье. Она даже не заметила пропажи раньше, была слишком поглощена своими мыслями и страхами. Кларк, не сдерживаясь больше, обрушила на них шквал горькой, страшной правды: Ковчег умирает, система жизнеобеспечения на грани коллапса, они — не ссылка, не наказание, а подопытные кролики. Их жизни, их смерть — всего лишь данные для чьего-то отчёта, цифры на экране, решающие судьбу тех, кто остался наверху. Внутри у Мары всё похолодело, сжалось в тугой, болезненный комок. Мария. Единственный человек, который любил её без условий, который ждал. Одна-одинешенька там, в металлических стенах. Что она подумает, что она почувствует, когда сигнал её девочки навсегда погаснет на мониторе? Это будет не просто смерть. Это будет предательство. Тихий, безмолвный уход, который разобьёт последнее любящее сердце. Они обязаны дать знать, что живы. Любой ценой.
Беллами же, казалось, эта новая информация лишь утвердила в своей правоте. Его лицо озарилось не ужасом, а каким-то мрачным, торжествующим удовлетворением. «Вот видите? — словно говорил его взгляд. — Вы для них — мусор. И только здесь вы можете стать чем-то».
— Продолжаем снимать браслеты, — прозвучал его голос, твёрдый и не терпящий возражений. — Будем бороться. С ними, — он кивнул в сторону леса, — и с теми, кто нас сюда послал. Его слова звучали как мантра нового, жестокого, но своего культа, единственно возможного в этом аду. Кларк, видя, что её слова разбиваются о стену его воли и страха толпы, в бешенстве, со сжатыми кулаками, ушла с Монти.
Мара тихо, но решительно взяла Октавию под локоть и увела в сторону, к относительно тихому месту у шаттла.
— Посиди тут. Не двигайся. У меня есть кое-что для тебя, — она ободряюще, но с тревогой сжала её плечо.
Развернувшись, чтобы привести свой план в действие, она едва не столкнулась грудью с Беллами. Он стоял неподалёку и молча наблюдал за ними, его лицо было непроницаемой маской, но в глазах читалось напряжённое внимание. Мара прошла мимо, буквально не видя его, полностью поглощённая одной единственной, навязчивой мыслью, бормоча себе под нос, как заклинание: «Подорожник... нужно растереть... кашица, антисептик, дубильные вещества, поможет снять воспаление...» Она чётко, почти на автомате, направилась к тому месту на опушке, где накануне, во время своего утреннего блуждания, видела широкие, жилистые листья подорожника — первой помощи земли. Сорвав несколько самых крупных и сочных листьев, она нашла плоский, гладкий камень, промыла его и зелень в холодном, прозрачном ручье и принялась с упорством аборигена растирать зелёную массу. Под её пальцами, уже почерневшими от сока, она превращалась в липкую, однородную, странно ароматную пасту с резковатым, свежим, «зелёным» запахом.
— Ты хоть знаешь, что делаешь? — над её ухом, внезапно и без предупреждения, прозвучал его голос, жёсткий, не терпящий возражений и полный скепсиса. — Или ты решила приготовить нам всем салат из местной флоры?
— Прекрасно знаю, — буркнула Мара, не отрываясь от работы, хотя внутри, под слоем уверенности, клубилась тьма сомнений. Но она чувствовала — это правильно. Это знание, заложенное в неё матерью и подкреплённое годами изучения архивов, было её единственным оружием, её вкладом, её ценностью в этом новом мире. — Я последний человек, который стал бы сознательно вредить Октавии. В отличие от некоторых, — она не смогла удержаться от язвительного дополнения, бросив взгляд в сторону костра, где ещё тлела история с Мерфи.
— Что там было? — спросил он уже у сестры, пока Мара наносила зеленую субстанцию на ее рану сквозь дыру на штанине, проделанную еще Кларк для перевязки раны на месте. В его голосе, обычно таком уверенном, впервые прозвучала трещина — не страх, а яростная, бессильная беспомощность брата, не сумевшего уберечь.
— Не знаю, — честно ответила Октавия, и в её глазах промелькнуло что-то дикое, необузданное. — Я прыгнула в реку... а оно... оно утащило меня под воду. Будто сама вода схватила.
— Ты прыгнула в НЕИЗВЕСТНУЮ РЕКУ?! — голос Мары сорвался на крик, в котором смешались ужас, недоумение и бешеная, сестринская ярость. — Ты могла утонуть, тебя могло разорвать на части, там могло быть что угодно!
— Могла, — произнесла Кларк за спиной у Беллами — Но ее спас Джаспер.
Подошедшая девушка была настроена крайне серьезно. Октавия порывисто, инстинктивно двинулась ей навстречу, но Беллами железной, не допускающей возражений хваткой удержал сестру на месте.
— Я пришла за тобой, — заявила Кларк Беллами без предисловий и любезностей, глядя ему прямо в глаза. — У тебя есть оружие.
— У тебя есть что? — Мара снова не смогла сдержать удивления, её брови резко поднялись. Ну конечно же у него есть чертово оружие.
— Если ты хочешь здесь главенствовать, если хочешь, чтобы тебя слушались не только из-за страха, тебе нужен авторитет, — Кларк говорила чётко, отчеканивая каждое слово, как гвозди. — Спасти своего — лучший и самый быстрый способ его получить. Ты идешь с нами.
Беллами, скрипя зубами от нежелания подчиняться, но понимая железную логику её слов, после короткой, напряжённой паузы, кивнул. В напарники он, с явной неохотой, взял злорадствующего, уже предвкушающего кровь Мерфи.
Мара сжала руку Октавии так сильно, что кости хрустнули.
— Я иду с ними.
— Что? Нет! Ты с ума сошла! — испуганно зашептала Октавия, хватая её за рукав куртки, будто пытаясь физически удержать. — Беллами, останови её! - сказала она, но тот, на радость рыжеволосой, Октавию не услышал.
— Я знала Джаспера до всего этого, О. Ещё на Ковчеге, — голос Мары дрогнул, выдав ту давнюю, полузабытую связь. — Я не могу... просто сидеть здесь. Ему может понадобиться помощь. А им, — она кивнула на собирающуюся группу, — могут понадобиться мои знания. Я разбираюсь в растениях. В том, что можно есть, чем лечить, а чем отравиться. В ядах и лекарствах. — Она умолчала о главном — о глухом, постоянном зове леса, о тревоге, о том, что её смутное, неконтролируемое чутьё, возможно, знает, где искать. Но если она сможет настроиться, пробиться сквозь шум, услышать... она найдёт того мальчика, чья добрая, немного застенчивая улыбка в прошлой жизни была для неё одним из немногих лучей нормальности.
Беллами, быстро назначив Атома караулить сестру, уже собирался выдвигаться, когда его цепкий, ничего не пропускающий взгляд заметил Мару, бесшумно пристроившуюся в хвосте группы, стараясь быть незаметной. Мерфи тут же это подметил, его взгляд, скользнув по её лицу с неприкрытым презрением, с насмешкой задержался на знакомой, грубой куртке на её плечах.
Беллами развернулся так резко и неожиданно, что Мара инстинктивно пошатнулась. Он навис над ней, используя всю свою внушительную массу и рост, чтобы подавить, устрашить.
— И куда это ты, по твоему мнению, направляешься, Веснушка? — спросил он, и в его голосе не было ни тени прежней насмешки, только холодная, опасная сталь.
— С вами, — выдохнула она, заставляя себя не отводить глаз.
— Нет.
— Да.
— Мара, — он произнёс её имя тихо, но так, что по спине пробежал холодок, предвещающий бурю. — Если с твоей головы хоть волосок упадёт, если ты поцарапаешь свою бледную кожу, Октавия прикончит меня собственными руками, а потом, скорее всего, и себя. Ты этого хочешь?
— Ну, ты же обещал ей за мной присматривать, — она попыталась вложить в голос дерзость, легкомыслие, но получилось жалко и неубедительно. — Как ты это сделаешь если будешь там, а я тут? К тому же... я разбираюсь в том, что растёт под ногами. Вы не знаете, что вас ждёт в том лесу. Что понадобится Джасперу, когда мы его найдём — если найдём. Вы можете нуждаться в... в моих руках. В моих знаниях. Это не игрушки.
Он смотрел на неё, его лицо было каменной маской, но в тёмных глазах шла напряжённая, молниеносная борьба. Ответственность, навязанная сестрой и его же собственным рыцарским, хоть и тщательно скрываемым, кодексом. Очевидный риск — она была хрупкой, неопытной, странной. И потенциальная выгода — её знания могли быть не просто полезны, они могли спасти их от глупой смерти после случайно найденной ядовитой ягоды.
Наконец, он сдавленно, будто выдавливая из себя, выдохнул.
— Чёрт возьми. Чёрт меня побери. Ладно. — Он наклонился ближе, и его дыхание, тёплое и резкое, коснулось её лица. — Но есть правила, и они не обсуждаются: ты — у меня под боком. Ни шага в сторону. Никакой самодеятельности, никаких геройств. При первой же опасности, при первом же подозрительном шорохе — ты прячешься за меня, а потом бежишь обратно в лагерь без оглядки. Поняла меня?
— Так точно! — она, с облегчением выдохнув, всё же не удержалась и шутливо, по-солдатски отдала честь, а затем, не давая ему передумать, юркнула вперёд, к Кларк и Финну, подальше от его испепеляющего взгляда.
Мерфи что-то буркнул себе под нос, плюнув под ноги с таким видом, будто хотел плюнуть на неё. Кларк, увидев Мару, лишь коротко, деловито кивнула, но в её взгляде, уставшем и серьёзном, читалось молчаливое одобрение:
— Спасибо. Любая помощь сейчас важна. И любые знания.
Лес поглотил их почти мгновенно, как живой, зелёный океан, сомкнувшийся над головой. Мара шла, забыв обо всём — об усталости, о страхе, о Беллами за спиной. Гигантские деревья, как столпы какого-то забытого бога, тянулись к разрывам в облаках. Странные, светящиеся бледным, фосфоресцирующим светом мхи. Летающие птицы, чьи трели были похожи на стеклянный перезвон, разбивающийся о каменное безмолвие леса. Она смотрела вверх, заворожённая этой дикой, необузданной красотой, забывая смотреть под ноги, где таились корни и камни. Предательский, скользкий, покрытый мхом корень подстерег её. Она споткнулась, потеряла равновесие и полетела вперёд.
Её поймали. Резко, почти грубо, без тени изящества. Железная хватка на руке выдернула её из полёта, прижала к твёрдой, неожиданно горячей, вздымающейся груди. От неё пахло дымом, потом и чем-то неуловимо своим, узнаваемым.
— Веснушка, — его голос прозвучал прямо над ухом, низко, устало и с оттенком того раздражения, которое возникает, когда предсказания сбываются с обидной регулярностью.
— Ты специально испытываешь моё терпение на прочность? Ты дала слово.
— Мне не нужно твое разрешение, Беллами, — она вырвалась из его хватки, пытаясь сохранить остатки достоинства, чувствуя, как от неловкости и злости на себя горят щёки. — Каждый делает, что хочет? Твои же слова.
— О, я помню, — проворчал он, и в его голосе послышалось что-то вроде усмешки, но без прежней язвительности. — Я помню много чего. И то, как некоторые «каждый делает, что хочет» чуть не сломали себе шею в первые полчаса похода. - только успел сказать он, как Мара с раздраженным вздохом оторвалась от него и нагнала Кларк с Уэллсом.
Они двигались дальше, напряжённые и молчаливые, когда Беллами внезапно остановился и, с привычным, выверенным движением, выхватил из-за пояса пистолет. Холодная сталь блеснула в зеленоватом, призрачном полумраке под сенью крон.
— Копьё, которым его пронзили, убивает, — сказал он, и его голос был спокоен, почти бесстрастен. — Нам некуда спешить. Спешка убивает быстрее копья.
— Он кричал! — голос Кларк сорвался, в нём прорвалась запрятанная до этого боль и отчаяние. — Он был жив, когда его уносили! Мы слышали!
— Сними браслет, — приказал Беллами, и ствол пистолета, казалось, сам собой направился прямо на неё, на её запястье с мигающим огоньком. — Сними его сейчас и мы пойдем дальше.
— Пока он на мне, пока он передаёт сигнал, они будут знать, что мы живы, — парировала Кларк, не отводя глаз от ствола, её подбородок был задран с вызовом. — Пока я жива, на Ковчеге будут об этом знать.
— Браво, принцесса, — усмехнулся он, но в усмешке не было ни капли тепла или восхищения, только холодная насмешка над её идеализмом. — Очень пафосно. Жаль, пафосом сыт не будешь и от копья не защитишься.
Их перепалку, грозившую перерасти во что-то большее, прервало внезапное появление Финна из чащи. Одним своим появлением он обратил внимание всех на себя, и, будто совершенно не замечая конфликта, сказал всем двигаться дальше. Беллами же убрал пистолет, прикидывая расстановку сил в нынешнем положении. Компания, по молчаливому согласию, разделилась. Кларк, Финн и Уэллс ушли по зловещей тропе, углубляясь в лес. Мерфи, как тень, растворился в чаще справа, предпочитая действовать в одиночку. Мара осталась на узкой, едва заметной тропинке с Беллами. Тишина, воцарившаяся между ними, была густой, неловкой, наполненной невысказанными мыслями и взаимным раздражением.
— Эй, Веснушка, — наконец нарушил молчание он, и его голос прозвучал неожиданно обыденно, почти задушевно, что было страннее любой грубости.
— Я не сниму его, — предупредила она заранее, ожидая очередной атаки.
— И почему? — спросил он без прежней агрессии, с искренним, пусть и циничным, любопытством. — Что там такого драгоценного, что ты готова рисковать из-за этого куска пластика?
— Там остался человек, — выдохнула она, глядя куда-то в сторону, сквозь стволы деревьев. — Единственный. Для которого важно знать, что я жива. Что мы все живы.
— Паренёк? — в его голосе снова зазвучал тот знакомый, раздражающий, снисходительно-насмешливый подтекст. — Успела завести поклонника на Ковчеге?
— Я сидела в тюрьме с четырнадцати, Беллами, — она не сдержала раздражения, которое копилось с момента их знакомства. — О каком парне может идти речь? О надзирателе? О сокамернице? Думай, прежде чем говорить глупости.
— И что же ты такого ужасного натворила в четырнадцать, что тебя упрятали в клетку? — спросил он, и в его тоне, сквозь цинизм, пробивалось искреннее, пусть и немного садистское, любопытство. — Украла лишнюю пайку? Нахамила советнику?
— Убила человека, — выпалила она, и слова эти повисли в воздухе между ними холодным, тяжёлым, неоспоримым камнем, разбивая всякие предположения о «невинной веснушке».
— Ты? — он не поверил. Откровенно, почти смеясь. — Убила? Он что, сам о косяк ударился, пока ты смотрела на него своими большими зелёными глазами? Или умер от твоей легендарной доброты? Октавия про нее мне все уши прожужжала. — он попытался разрядить внезапно накалившуюся обстановку своими колкими шутками.
— Очень смешно, Беллами, — сквозь стиснутые зубы процедила Мара и зашагала быстрее, желая только одного — расстояния, физического и эмоционального, от него, от этого разговора, от его пронизывающего взгляда.
Вскоре к ним, крадучись, как шакал, присоединился Мерфи. Мара непроизвольно замедлилась, прислушиваясь. Лес вокруг... изменился. Постоянный, давящий гул сменился напряжённой, звенящей, почти болезненной тишиной. Давление усилилось. Она шла, почти не глядя под ноги, внутренне повторяя мантру, обращаясь к лесу, к земле, к чему-то большему: Где он? Направь меня. Помоги найти его. Я должна его найти. Она шла, ведомая смутным, но настойчивым внутренним импульсом, тем самым, что утром вывел её из чащи, пока не наткнулась на Кларк и Финна, стоящих как вкопанные. Те молча указали на тропу — капли на листьях стали чаще, крупнее, они вели в густые, тёмные заросли. И тогда все, как по невидимой команде, услышали. Слабый, прерывистый, полный немыслимых, выворачивающих мук стон. Звук, от которого кровь стынет в жилах.
У Мары похолодели пальцы, похолодело всё внутри.
— Пора доставать пистолет, Беллами, — тихо, но с железной чёткостью сказала Кларк, не отрывая глаз от зелёной стены перед ними.
Они вырвались на небольшую, залитую пятнистым солнечным светом поляну. И застыли, как громом поражённые. В центре, пригвождённый к массивному, древнему, с ободранной корой дереву, висел Джаспер. Его тело было обездвижено, голова неестественно запрокинута. На груди, прямо над сердцем, была рана, залепленная листом. Не просто рана. Инсталляция. Знак. Послание. Ужас, чистый, всесокрушающий, выжег в мозгу Мары всё, кроме одного образа: того мальчика с доброй, немного неуклюжей улыбкой, который когда-то в другом мире, в другой жизни, смотрел на неё без страха и осуждения. И её ноги, повинуясь внезапному, слепому порыву, сами понесли её вперёд, к нему, к этому ужасу, к надежде, что ещё не всё кончено.
— Стой, чёрт тебя дери! Стой! — оглушительный рёв Беллами прозвучал где-то сзади, но было уже поздно.
Она сделала два стремительных, неконтролируемых шага вперёд — и мир провалился у неё под ногами. Острая, раздирающая боль в запястье — его пальцы, сильные, как стальные клещи, впились в неё, едва не ломая кости. Она повисла над чёрным, пахнущим сырой землёй, гнилью и смертью провалом. На дне, подобно челюсти доисторического чудовища, торчали заострённые, обожжённые на огне колья, готовые пронзить насквозь. Её взгляд, полный немого, животного ужаса, встретился с его. И в его тёмных, всегда таких уверенных, насмешливых, холодных глазах она увидела не гнев. Она увидела панику. Чистую, неконтролируемую, оголённую, животную панику, промелькнувшую и мгновенно схороненную под маской ярости, но успевшую оставить ожог в её памяти. Потом он, сдавленно, хрипло выругавшись, одним мощным, резким рывком, в котором была вся его отчаянная сила, втянул её обратно на землю, прижав к себе так сильно, так плотно, что она услышала бешеный, учащённый стук его сердца где-то под рёбрами, почувствовала дрожь в его огромных руках, обычно таких твёрдых и непоколебимых.
Он отстранил её, всё ещё держа за плечи, и его лицо было бледным под слоем загара и грязи, а голос хриплым от сдержанной, клокочущей ярости и выброса адреналина:
— Ты хоть понимаешь, что могла там остаться? Нанизанной, как шашлык? Ты заставляешь меня жалеть о каждой секунде, что я согласился взять тебя с нами! О каждой!
— Спасибо, — выдохнула она, едва слышно, всё ещё чувствуя под ногами зияющую пустоту той ямы и жгучую, пульсирующую боль в запястье, где уже проступали тёмно-багровые следы его пальцев. Она не отпрянула сразу, позволив себе на миг, один короткий, слабый миг, прижаться лбом к его груди, вбирая запах дыма, пота, земли и чего-то ещё — запах спасения и того самого, ненавистного, невыносимого долга, который теперь висел между ними тяжёлым, незримым, но ощутимым грузом.
Повисшая после этого тишина была особой — оглушительной, густой, как смола. Финн, собравшийся с духом первым, снова взял ситуацию в свои руки, его голос прозвучал жёстко, без тени привычной бравады, только холодный расчёт.
— Всё. Слушайте меня. Кларк, Беллами, Уэллс, Мара — вы остаётесь здесь, внизу. Прикрывайте нас, смотрите по сторонам. Мы с Мерфи лезем наверх, снимаем его. Никаких споров, никаких дискуссий. Быстро и тихо.
Никто не спорил. Шок от увиденного, от этой демонстративной, театральной жестокости, сковал волю и язык. Джаспер висел не просто как трофей или наказание. Он был выставлен как демонстрация. Чёткое, недвусмысленное послание. Или приманка.
— Это выглядит как приманка, — проговорила Мара тихо, её взгляд метнулся к неподвижным, тёмным теням между деревьями по краям поляны. Голос звучал чуждо даже нее самой — плоский, отстранённый, будто говорил кто-то другой.
— Значит, они охотятся не на падальщиков, — пробурчал Беллами, его глаза, сузившись, сканировали чащу с холодной, хищной концентрацией опытного бойца. — Им нужен не труп. Им нужен тот, кто привлечёт добычу. Тот, у кого есть сердце.
— Либо, — Финн уже начал осторожно, как кот, продвигаться к подножию дерева, — они охотятся конкретно на нас. На всех, кто пришёл с неба. И это лишь начало знакомства.
Опасность. Слово не просто прозвучало в голове — оно отстучало в висках, совпав с диким, бешеным ритмом сердца. Это было не смутное предчувствие — это было знание. Острое, неоспоримое, заполняющее всё нутро ледяной, тошной волной. Воздух вокруг казался густым, вибрирующим, как струна, натянутая перед самым разрывом. Её собственные руки задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Каждый инстинкт кричал: Беги! Спрячься! Замри!
Она не побежала. Вместо этого её холодная, почти ледяная от страха ладонь сама потянулась и коснулась тыльной стороны его руки — большой, тёплой, удивительно сухой, с выступившими венами от сжатого в кулак напряжения.
— Беллами, — её шёпот был едва слышен, но он почувствовал его кожей, всем своим существом. — Будь готов. Сейчас.
Он не успел даже обернуться, лишь мышцы его предплечья напряглись, стали твёрдыми под её лёгкими пальцами, и он на мгновение, почти машинально, сжал её руку в ответ — короткий, твёрдый, обжигающий импульс, больше похожий на подтверждение связи, на клятву, чем на утешение.
— К чему? — успел он выдохнуть, и в его голосе не было сомнений, только готовность.
Ответ пришёл не словами. Из чащи слева, разрывая тишину, с глухим, рвущим глотку, первобытным рыком выкатилась тень. Это была не земная кошка из старых книг и голограмм. Она была больше, плотнее, мускулистее, покрытая шерстью цвета самой ночи. Жёлтые, абсолютно лишённые мысли, плотоядные глаза были прицелены прямо на них. Зверь присел на мощных задних лапах, готовясь к прыжку, и низкое, вибрирующее урчание, исходящее из его груди, заставило содрогнуться землю под сапогами Беллами.
— Стреляй, Беллами! Сейчас! — крикнула Кларк, и в её голосе был чистый, неразбавленный командный тон, не оставляющий места для сомнений.
Беллами сработал на автомате, рефлекторно. Одним плавным, выверенным до миллиметра движением он заслонил собой оцепеневшую Мару, его широкая спина стала живым, дышащим щитом между ней и смертью. Его рука, быстрая и точная, потянулась к пояснице, к скрытой за пряжкой ремня, к холодной, успокаивающей рукояти пистолета. И нащупала пустоту.
Мара, всё ещё прижатая к его спине, увидела, как его пальцы, такие уверенные секунду назад, схватили воздух. Её собственное дыхание замерло. Весь мир сузился до этой пустой, бессмысленной руки и жёлтых, приближающихся глаз хищника, уже начавших движение.
— ВНИЗ! — рёв Беллами был хриплым от чистой, неконтролируемой ярости и адреналина. Он не просто толкнул её — он отбросил в сторону, в густые, спасительные заросли гигантского папоротника, сам при этом кувыркнувшись в противоположном направлении, отвлекая внимание на себя.
Выстрел. Резкий, оглушительный, разорвавший воздух, как удар молнии. Не от Беллами. Уэллс, бледный как полотно, с широко раскрытыми от ужаса и решимости глазами, держал в дрожащих, но твёрдых руках пистолет Беллами. Пуля чиркнула по боку зверя, сорвав клок шерсти и мяса. Хищник с визгом, больше похожим на крик ярости, отпрянул, но не убежал. Боль, казалось, лишь распалила его, добавив в его рык нового, безумного, нечеловеческого тона. И Мара, лежа в папоротниках, её лицо в земле, почувствовала эту ярость. Она влилась в неё, как струя раскалённого металла, — дикий, всепоглощающий голод, слепая жажда мести, простая, чудовищная воля к убийству. Это не было видением или галлюцинацией. Это было прямым, болезненным вторжением в её сознание, осквернением её души.
Зверь, фыркнув клочьями пены и крови, сменил цель. Его взгляд, пронзительный и неумолимый, сканировал пространство и нашёл её — маленькую, прижатую к земле, беззащитную фигурку в зелени. И он рванул. Прямо на неё.
— МАРА! БЕГИ! БЕГИ, ЧЁРТ ТЕБЯ ДЕРИ!
Это был не крик. Это был рёв. Рёв Беллами, в котором смешались ярость, запредельный страх и беспомощная ярость. Кричали и Кларк, и Финн, но её сознание регистрировало только этот голос, этот рёв, вырывающийся из самой глубины его существа. Она попыталась вскочить, оттолкнуться, но ноги не слушались. Они стали ватными, чужими, предательски подкашивались. Она сидела, вжавшись в землю, не в силах сдвинуться, лишь глядя, как быстрая смерть несётся на неё, с каждым мощным прыжком сокращая смертоносное расстояние.
Ещё один выстрел. Уэллс стрелял снова, почти не целясь, повинуясь инстинкту. Пуля попала четко в голову упавшего замертво зверя. И тут же раздался сухой и громкий щелчок затвора. Пустой. Патронник был пуст. Уэллс замер, с ужасом глядя на бесполезное, смолкшее оружие в своих руках. Беллами, уже поднявшись на ноги, повернулся к нему. Его лицо было искажено не просто гневом — холодным, леденящим, всесокрушающим презрением.
— Вот теперь она тебя точно заметила, сын Канцлера, — прошипел он, и каждое слово было похоже на ядовитый плевок, на приговор. — Поздравляю. Ты стал героем.
Наступила тишина. Звенящая, хрустальная, наполненная свистом адреналина в ушах и прерывистым дыханием. Беллами развернулся, его лицо было каменным. Он быстрыми шагами направился к зарослям папоротника, где всё ещё сидела, обхватив себя руками, мелко дрожа, Мара.
Он наклонился над ней, его тень накрыла её полностью, отрезав от остального мира.
— Эй. Веснушка. — Голос его был неожиданно тихим, без привычной корки сарказма и раздражения, почти... мягким. — Всё. Всё уже кончилось. Поднимайся. Всё в порядке.
Он не ждал, пока она опомнится, придёт в себя. Его руки — те самые, что только что метались в поисках отсутствующего оружия, — уверенно обхватили её под локти и легко, будто она невесомое перо, подняли на ноги. Она пошатнулась, и он удержал её, не отпуская, давая опору. Затем, почти механически, с сосредоточенным видом он начал смахивать с её коленей и рук прилипшую землю, листья, кусочки мха. Его прикосновения были грубоватыми, практичными, но не резкими, без прежней брезгливости.
— Клянусь чем угодно, — говорил он, не глядя ей в глаза, а будто разговаривая сам с собой, изливая накопившееся, — я больше никуда тебя не возьму. Никогда. Запомни это. Три раза. Чёртовы три раза за один короткий поход ты была в полушаге, в сантиметре от смерти. Я за собой таких хвостов не вожу.
— Вообще-то... два, — её собственный голос прозвучал хрипло, отстранённо, будто из другого помещения. — В лесу я просто споткнулась о корень. Это не считается.
— Считается! — он рявкнул, и тут же, взяв себя в руки, выдохнул. — Всё здесь считается.
Он наконец поднял на неё взгляд. И она увидела в его тёмных, глубоких глазах не раздражение, не злость, не презрение. Она увидела испуг. Глубокий, животный, ещё не до конца остывший, сырой испуг за неё. Её собственные глаза, широко раскрытые, блестели не от слёз — они были просто влажными от шока, от столкновения со смертью лицом к лицу. И в этот миг он, со всеми своими колкостями, грубостью, железной хваткой и цинизмом, казался ей единственной скалой, единственной незыблемой точкой в этом бушующем, враждебном море ужаса. Он был здесь. Он был реален. И её пальцы, всё ещё мелко дрожа, сами впились в грубую ткань его рукава, ища не просто физической опоры, а подтверждения, что эта реальность, этот якорь, не рассыплется в прах.
Он же смотрел на неё и видел уже не «Веснушку», не обузу, навязанную сестрой, не странную, тихую девчонку, копавшуюся в кустах. Он видел хрупкость, почти невыносимую, пугающую. Она была на полторы головы ниже него, вся будто состояла из острых углов и тонких, птичьих костей, залитых в бледную, почти прозрачную кожу, на которой каждое пятнышко, каждый синяк видны как на ладони. Она, с её книжными знаниями о травах и наивной верой в добро, сунулась в самую пасть самого дикого, непредсказуемого кошмара, и этот кошмар едва не сжевал её и не выплюнул. Что-то внутри него, нечто твёрдое и холодное, что он выковал за годы выживания на Ковчеге, в борьбе за Октавию, — слегка, почти неуловимо, дрогнуло. Это не было заметно со стороны. Но для него самого, для его внутренней вселенной, это был оглушительный грохот.
С той стороны, где Финн и Мерфи возились у дерева, раздался стон. Не крик, не вопль, а именно стон — глубокий, выворачивающий наизнанку, полный такой нечеловеческой, запредельной боли, что он физически, как ножом, разрезал ту хрупкую, натянутую, полную невысказанного атмосферу, что возникла между ними.
— Джаспер? — голос Мары сорвался с шёпота на полный, звонкий, пронзительный ужас. И оцепенение, сковавшее её, как рукой сняло. Она вырвалась из его лёгкой, уже почти не сдерживающей хватки и, всё ещё не вполне владея дрожащими ногами, почти побежала к месту, где Финн и Мерфи уже осторожно, с невероятной бережностью, опускали израненное, безжизненно обвисшее тело Джаспера на землю.
Беллами смотрел ей вслед. И вдруг, с пронзительной, неприятной ясностью, до него дошло: она знала этого парня. Не в смысле «видела пару раз в общем отсеке». Знала. И переживала не так, как переживают за случайного попутчика, за члена одной группы. В её голосе, в её глазах, в этом порыве была личная, глубокая, давняя боль. Неприятный, холодный укол, похожий на укол ревности, но более примитивный, более тёмный — укол собственности, укол потери контроля над ситуацией, над ней — заставил его нахмуриться, сдвинуть брови. Он отвернулся, стиснув челюсти, собираясь с мыслями, с этим новым, неудобным ощущением.
Мара упала на колени рядом с Джаспером, не обращая внимания на влажную землю. Он был жив. Дышал — прерывисто, хрипло, со свистом, но дышал. Его лицо, всегда такое открытое и доброе, было покрыто грязью, потом, кровью и следами нечеловеческих страданий. А на груди... Она замерла, разглядывая «обработку» раны. Это не было дикарским, спонтанным уродством. Это было символично.
— Он жив... — прошептала она, больше для себя, для своего успокоения, и её рука, будто сама по себе, потянулась, чтобы осторожно, нежно вытереть пот и грязь с его холодного лба. Прикосновение было лёгким, как дуновение, как благословение. — Держись, Джаспер. Пожалуйста, держись. Мы нашли тебя.
Времени на раскачку, на эмоции не было. Финн и Мерфи, переглянувшись, без лишних слов подхватили Джаспера, соорудив из сцепленных рук импровизированные, но надёжные носилки. Беллами, поймав взгляд Мерфи, коротко, почти незаметно кивнул на тушу убитого зверя, лежащую в стороне. Тащить её в дополнение к раненому Джасперу было безумием с точки зрения скорости и скрытности. Но с точки зрения выживания голодного, необеспеченного лагеря — жёсткой, циничной необходимостью. Мясо. Шкура. Возможность продержаться ещё на день, на два. Они молча, понимающе, как сообщники, взвалили тяжёлую, ещё тёплую, уже начинающую коченеть тушу на свои плечи.
Обратный путь начался. Мара шла позади всех, почти машинально, её ноги двигались сами. Её взгляд, остекленевший, скользил по поляне, по тёмному, безмолвному зеву леса вокруг, который теперь казался не красивым, а полным скрытых угроз. И чувство, то самое, вернулось. Наблюдение. Тысячи невидимых глаз, прилипших к её спине, к спинам всех них. Но теперь к нему прибавилась леденящая, всепоглощающая усталость — не физическая, а душевная, до самых костей. Все силы, все эмоции ушли на Джаспера, на страх, на этот странный, мимолётный, но невероятно прочный мост, возникший между ней и Беллами в тигле общей опасности. Мысли путались, цепляясь за одну, простую и страшную: ночь будет долгой. Бесконечно долгой. И для Джаспера, борющегося за жизнь. И для неё, с её шёпотом крови и чувством слежки. И для всех них, запертых в хрупком кругу света костра посреди тёмного, живого, враждебного леса.
Лес, будто отпуская их, на этот раз пропускал обратно без новых ловушек, без новых угроз. Но Мара знала — это не конец. Это лишь передышка. Затишье перед бурей. А шёпот в её крови, заглушённый на время адреналином и действием, теперь звучал снова, настойчивее, мрачнее, чётче: Они всё ещё здесь. Они смотрят. Они видели всё. И они не ушли. Они ждут.