Голос леса
Падение было не полётом, а бесконечным, выворачивающим наизнанку сном о смерти. Корпус шаттла выл, скрипел и стонал, раздираемый стихией, в которую он вторгся. Мара впилась пальцами в руку Октавии, и та отвечала ей тем же - их хватка была единственной реальностью в этом катящемся в пропасть аду.
И тут, сквозь гул, треск и чьи-то крики, её взгляд, сам того не желая, зацепился за движение. Парень с открытым, смелым лицом - Финн, казалось, его звали, - отстёгивал ремни. В её разум, сжатый тисками паники, вклинился острый, холодный осколок. Не мысль. Не образ. Ощущение. Пустота. Холодная, бездонная пустота, проваливающаяся куда-то вниз, за пределы шаттла. Чья-то жизнь, как свеча на сквозняке, дрогнула и готова была погаснуть.
- Кто-то умрёт, - её собственный шёпот был поглощён всеобщим рёвом, но Октавия, почувствовав, как вздрогнула её рука, обернулась. В её глазах был тот же животный ужас.
Жесткий, костяной удар об землю отозвался в каждом позвонке. Мир перевернулся, завертелся, наполнился звоном и пылью. На секунду воцарилась оглушительная, давящая тишина. А потом - стоны. Плач. Чей-то сдавленный крик: «Не дышит! Он не дышит!»
Двое. Двое не встали. Финн стоял на колене рядом с одним из бездыханных тел, его лицо было пепельным, но он был жив. Её предчувствие сбылось, обернувшись ледяным комом в груди. Земля уже собирала свою дань.
Мара отстегнулась механически, её тело слушалось с трудом, будто после долгой болезни. Она не пошла к плотному кольцу людей, где Кларк Гриффин - дочь главного врача, яркая, решительная - уже говорила о чем-то с незнакомым парнем в форме охранника. Он стоял, широко расставив ноги, будто врос в землю, скрестив руки на груди. Его лицо было тёмным от нахмуренных бровей но в осанке читалась неоспоримая власть и уверенность. Октавия рванулась к нему, и они заговорили быстро, горячо. Так вот он, ее брат, Беллами - подумала рыжеволосая и слегка улыбнулась.
Мара осталась в тени, прислонившись к ещё тёплому борту шаттла. Она наблюдала. Анализировала. Как стая испуганных птенцов, подростки метались, сбивались в кучки, искали опоры в чужих лицах. Страх был острым и знакомым, но теперь он приправлялся горечью: они были одни. Совершенно одни.
Беллами что-то сказал сестре, бросил тяжёлый взгляд на толпу и... потянул за рычаг. С шипением и скрежетом опустилась рампа. Свет хлынул внутрь. Не искусственный, жёлтый и плоский свет ламп Ковчега, а живой, текучий, почти осязаемый поток. Он резал глаза, заставляя зажмуриться.
Октавия замерла на секунду на краю рампы, её силуэт вырисовывался на фоне ослепительной зелени. Потом она сделала шаг. Ещё один. И бросилась вперёд с криком, который шёл из самой глубины души, смешанным со смехом:
- Земля снова наша!
Это был сигнал. Толпа хлынула наружу, снося всё на своём пути.
Мара вышла последней. И воздух - настоящий, нефильтрованный воздух Земли - ударил ей в лицо, как удар мягкой, но невероятно мощной волны. Она закашлялась. В груди что-то перевернулось и расправилось, жадно вбирая в себя эту смесь запахов - влажной земли, гниющей листвы, цветочной пыльцы, чего-то горького и пряного. Голова закружилась, земля уплыла из-под ног, её слегка затрясло. Она ухватилась за поручень, пытаясь не упасть, и подняла глаза.
И забыла как дышать.
Небо. Оно было не чёрным, усеянным холодными точками звёзд, и не серым от панелей потолка. Оно было бездонным. Бесконечно высоким, пронзительно синим, с плывущими по нему ослепительно-белыми громадами облаков. Солнце - не имитация на экране, а настоящее, пламенное, живое светило - слепило и грело кожу, отдавая тепло, которого она не чувствовала никогда.
А внизу... Зелень. Она была повсюду. Не аккуратные ряды гидропонных лотков, а дикое, буйное, хаотичное море жизни. Деревья, тянущиеся к небу, их стволы, покрытые узорчатой корой, казались колоннами древнего, забытого храма. Листья - миллионы листьев - шелестели на ветру, переливаясь всеми оттенками изумрудного и салатового. Трава, высокая и мягкая, колыхалась, словно дышала. Цветы, яркие, как капли крови, солнечного света и фиолетового вечера, пятнами горели в этой зелени.
И всё это шумело. Нет, не просто шумело. Говорило. Звенело, пело, шептало, скрипело, гудело. Шёпот листьев сливался с жужжанием невидимых насекомых, с щебетом птиц, с далёким журчанием воды. Но это был не просто набор звуков. Для Мары это был оглушительный, неразборчивый хор. Каждый стебель, каждый лист, каждый клочок мха испускал тихий, вибрирующий сигнал, сливавшийся в сплошной, давящий на виски гул. Она пыталась вслушаться, разобрать хоть одну «ноту», но её разум скользил по поверхности этого океана ощущений, не в силах нырнуть глубже. Это было похоже на попытку услышать отдельные слова в реве толпы. Красота оборачивалась мукой, восторг - головной болью.
Вокруг неё носились, кричали, смеялись, обнимали землю. А она стояла, прижав ладони к вискам, пытаясь заглушить внутренний гам, и в голове роились холодные, практические вопросы: Вода. Где взять чистую воду? Еда. Эти ягоды - ядовиты? Укрытие. Шаттл повреждён, ночь будет холодной. Координаты. Где мы? Как понять, куда идти?
В попытке убежать от давящего простора она двинулась вдоль борта шаттла, разглядывая причудливые растения у своих ног. И почти столкнулась с двумя парнями.
- Осторожнее, - брякнул один азиат с добрыми глазами, и тут же замялся.
Второй, высокий, худощавый, с взъерошенными тёмными волосами, замер, уставившись на неё. Его глаза - Джаспер, да, точно, Джордан Джаспер - расширились, в них вспыхнуло не просто узнавание, а настоящее потрясение.
- Мара? - вырвалось у него. - Мара с Агро станции? Боже правый... Ты...
Он не договорил, но по его лицу было ясно: он видел перед собой не бледную заключённую, а ту девчонку, которую встречал в отсеках три года назад. Ту, от которой пахло не озоном и страхом, а землёй и чем-то цветущим. Чью улыбку и огненные волосы он, возможно, тайком вспоминал. Сейчас она была призраком той девушки - исхудавшей, прозрачной, с синяками под глазами, - но черты, свет веснушек, цвет волос... Они остались.
- Джаспер, - кивнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Ей было неловко под этим пристальным, тёплым взглядом. Она была другой. Сломанной.
- Ты... ты в порядке? - спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя забота, от которой в груди стало щемить.
- Пока жива, - сухо ответила она и, поймав взгляд Монти, спешно добавила: - Извините. Мне нужно...
Она отступила, почти убежала, оставив Джаспера с немым вопросом на лице. Ей нужно было к своему якорю. К Октавии. Та стояла рядом с Беллами, и её лицо сияло, как само солнце. Увидев подругу, она махнула рукой:
- Мара! Иди сюда! Брат, знакомься - это Мара. Моя Лисичка. Единственный человек, который не сводил меня с ума в этой чёртовой камере.
Мара подошла, чувствуя, как земля всё ещё плывёт у неё под ногами. Она встретилась взглядом с Беллами Блейком. Вблизи он казался ещё массивнее. Широкие плечи, уверенная, немного агрессивная поза. Глаза тёмные, изучающие, без тени той наивной восторженности, что светилась в глазах других. Он был именно таким, каким его описывала Октавия: сильным, волевым, опасным. И... да, весьма привлекательным в этой своей дикой, неотёсанной мощи.
- Мара, - сказала она кивнув.
Беллами смерил её взглядом с головы до ног. Его взгляд был быстрым, профессиональным, как оценка ресурса. Он увидел бледность, тени под глазами, худобу, проступающую сквозь одежду. Увидел её необычные веснушки и рыжину волос - маркер чужеродности на Ковчеге. Никакого интереса, только лёгкая настороженность и... что-то вроде разочарования. Слабое звено.
- Беллами, - отозвался он. Его рука, крупная, с шершавыми пальцами, сжала её кисть.
Рукопожатие было коротким, твердым. И пока его пальцы сжимали её ладонь, в его взгляде промелькнула одна-единственная, чёткая мысль: Хрупкая. Слишком хрупкая.
В этот момент рядом вспыхнула ссора. Голоса повысились, кто-то кого-то толкнул. какой-то мальчишка столкнулся с Уэллсом, сыном канцлера. И прежде чем кто-либо успел вмешаться, Беллами, отпустив руку Мары, шагнул вперёд. Его голос, низкий и властный, разрезал напряжённый воздух:
- Эй! Кончай! Если «избранные» хотят есть и не умереть с голоду - пусть поработают. Все. Без исключений.
Это сработало. Началось ворчание, но толпа расступилась. Появился Финн, и его взгляд сразу же нашёл Октавию, зарождая между ними ту самую, мгновенную искру. Беллами это заметил. Быстро, решительно он взял сестру под локоть и отвёл в сторону, их головы склонились в тихом, но бурном споре.
Мара же, оставшись наедине с собой, прислушалась к разговору Кларк и Финна, которые обсуждали поход к Горе Везер.
- ...браслеты, - донёсся до неё голос Кларк. - Они отслеживают наши жизненные показатели. Если мы все умрём, они на Ковчеге решат, что Земля непригодна для жизни.
Холодок пробежал по спине. Они не просто подопытные. Они - ходячие датчики. Их жизнь и смерть - всего лишь данные для чьего-то отчёта. Горькая ирония судьбы: её, осуждённую её же отцом, теперь использовали как расходный материал для спасения того самого общества, которое её отвергло.
Подойдя к ним и услышав часть разговора, Октавия решительно произнесла:
- Я иду с ними, - сказала она Маре, понизив голос. - К Горе. Финн... он знает, как выживать. А ты... - она окинула подругу беспокойным взглядом. - Оставайся здесь. Не лезь никуда, хорошо?
- О, я не маленький ребенок - устало прошептала Мара и слегка закатила глаза, - хорошо, ладно... Я останусь и займусь чем-нибудь полезным. Только будь осторожна. - девушка взяла подругу за руку и слегка ее сжала.
- Конечно, Лисичка-Ведьмочка, - Мара усмехнулась, услышав это новое обращение в свой адрес. Ведьмочка. А ведь Октавия еще не знала о всплеске шума и чужеродного крика в ее голове, заглушающего все вокруг.
Перед самым уходом, когда группа уже строилась, Октавия рванула к брату, схватила его за рукав. Мара видела, как её губы быстро шевелятся, глаза горят настойчивостью. Видела, как Беллами нахмурился, бросил короткий, оценивающий взгляд через всю поляну на неё, стоящую в тени шаттла. Видела, как его челюсть напряглась, но он кивнул - коротко, неохотно. Договор был заключён. Октавия, облегчённо улыбнувшись, присоединилась к Кларк, Финну, Джасперу и Монти, и они скрылись в зелёном хаосе леса.
И вот она осталась. Лагерь бурлил вокруг, но её словно отгородила невидимая стена от всеобщей суеты. Она сделала несколько шагов от шаттла, к краю поляны. Её пальцы, почти сами собой, потянулись к низкому кусту с зубчатыми листьями. Она присела, игнорируя влажную землю, просачивающуюся сквозь ткань. Прикоснулась к листу. Он был шершавым, жилистым. И снова - тот же вибрирующий, немой шёпот. Но теперь, вблизи, он казался чуть отчетливее. Не слова, а... намерение. Защита. Горечь. Очищение. Она закрыла глаза, пытаясь уловить суть.
- Эй.
Голос над головой заставил её вздрогнуть. Беллами стоял, заслонив солнце.
- Октавия просила за тобой присмотреть. Значит, присмотрю. Так что запомни: не отходи далеко. Не лезь в чащу. И, ради всего святого, не начинай жевать всякую дрянь с кустов в надежде найти приключения на свою... хрупкую конструкцию. Понятно?
Он говорил резко, без церемоний. В его тоне сквозила усталость от ответственности и раздражение от навязанной опеки. Мара подняла на него глаза, но ничего не ответила. Просто кивнула, снова опустив взгляд на растение. Её молчание, казалось, раздражало его ещё больше. Он фыркнул и повернулся.
Через несколько минут, украдкой наблюдая, как он обходит периметр стихийного лагеря, она увидела, как он остановился поговорить с одной из девушек - высокой, спортивной, смеющейся слишком громко. Девушка положила руку ему на предплечье, закинула голову. Беллами улыбнулся - той широкой, обезоруживающей улыбкой, которой, как знала Мара со слов Октавии, он умел пользоваться, когда хотел.
Мара отвела взгляд и тихо, про себя, закатила глаза. Отлично. Наш великий защитник. Она снова прикоснулась к листу, и шёпот земли на мгновение заглушил смех и пустые разговоры. Здесь, в этом зеленом аду, ей было страшнее, чем когда-либо в камере. Но здесь же, возможно, таились и ответы. Надо было только научиться слушать. Сквозь гул. Сквозь страх. Сквозь этот раздражающе громкий смех где-то позади.
Оставшись одна среди чужих голосов и чужих лиц, Мара почувствовала странную, леденящую пустоту. Октавия, Кларк, Джаспер, даже этот надменный Финн - всё, что хоть отдалённо напоминало связь, исчезло в зелёной мгле леса. Лагерь теперь принадлежал Беллами, сыну канцлера Уэллсу и бурлящей, неорганизованной энергии тех, кому не хватило смелости или решимости уйти. Она стала тенью, призраком на краю их мира.
Она наблюдала. Это был её старый, выстраданный навык — делать себя невидимой и запоминать всё. Мерфи, с его ядовитой усмешкой и быстрыми, жестокими руками, метил себя в альфа-самцы новой стаи. Он искал слабых, провоцировал, наслаждался страхом. Озлобленный псих, - холодно констатировала она про себя. Держаться подальше.
Уэллс же, пытавшийся что-то организовать у шаттла, встречал лишь непонимание и откровенную вражду. На нём, как клейме, висело звание «сына канцлера». Здесь, где не было ни законов, ни иерархий Ковчега, его происхождение было не преимуществом, а мишенью. Презрение к нему витало в воздухе, густое и липкое.
Размышляя об этом, её взгляд, скользивший по земле, внезапно зацепился за знакомые очертания. Небольшая розетка широких, овальных листьев с ярко выраженными прожилками, скромно прижимавшаяся к земле у корней старого пня. Подорожник большой.
Сердце ёкнуло - не от страха, а от вспышки знания. Книги. Пыльные архивы ботанического отдела, которые она проглатывала в тишине библиотеки Ковчега, пока другие слонялись без дела. Растения Земли. Их свойства. Лист подорожника: ранозаживляющее, кровоостанавливающее, противовоспалительное. Применяется наружно в виде кашицы или цельного листа.
Она осторожно, почти благоговейно прикоснулась к прохладной, упругой пластине листа. Это была не абстракция из текста. Это была реальность. Первое подтверждение того, что знания из прошлой жизни могут стать инструментом выживания в этой.
Внезапно забыв про усталость и тревогу, Мара поднялась. Её взгляд стал цепким, сфокусированным. Она медленно начала обходить поляну по периметру, не углубляясь в лес, но внимательно сканируя землю у своих ног. Вот ещё одна куртина подорожника, спрятавшаяся в тени валуна. Вот третья - на краю поляны, рядом с маленьким ручейком, где почва была влажнее. Она мысленно отмечала каждое место, создавая карту - не из координат, а из полезных точек. Здесь, здесь и там. Запомнить. Конечно, это не стерильные бинты и антисептики медотсека. Но им не приходилось выбирать. Их бросили сюда голыми, и каждая травинка, каждый листок могли стать разницей между жизнью и смертью. Эта мысль придавала её поискам почти сакральный смысл.
За изучением поляны Мара не заметила, как стемнело. Последний отсвет солнца угас за зубчатым гребнем леса, и на смену ему пришла глубокая, бархатистая синева, усеянная первыми, невероятно яркими звёздами. В центре поляны увеличился хаотичный лагерь: стащили обломки обшивки, сухие ветки, разожгли костёр. Пламя заплясало, отбрасывая гигантские, неверные тени на лица, ставшие в его свете чужими и диковатыми. Кто-то громко шутил, кто-то смеялся слишком высоко и нервно - смех обрывался и начинался вновь, словно петля.
Раздражение подкатило к горлу кислым комом. Было ли это её собственное чувство, или это сама земля, этот лес, сжимался в неприязни от рёва и хаоса? Шёпот природы вокруг превратился в невнятный, встревоженный гул, словно растревоженный улей.
Любопытство, холодное и аналитическое, пересилило. Она подошла ближе, протиснувшись между чьими-то спинами к самому краю круга. И застыла. В центре, под восторженные выкрики и улюлюканье, девушка с распахнутыми от эйфории глазами протягивала руку на камень. Мерфи, с хищной усмешкой, с силой дёргал и ломал пластиковый корпус её монитора-браслета. Раздался сухой щелчок, треск — и устройство, мигающее последний раз, полетело в темноту за круг света.
- Что вы делаете? - голос Мары прозвучал резко, перекрыв гам. Она сама удивилась этой твёрдости.
Беллами стоял рядом, скрестив руки. Отблески костра играли на его скулах, и на его губах была не улыбка, а оскал победителя, завоевателя.
- Обретаем свободу, Веснушка, - бросил он ей, не отводя взгляда от толпы. - Кто следующий? - крикнул он, и десятки голосов завизжали в одобрении.
- Но... - она не успела.
- Вы что творите? - в круг ворвался Уэллс, его лицо было бледным от непонимания и гнева. - Система связи отрубилась! Остались только эти браслеты! Снимите их, и на Ковчеге решат, что мы все погибли!
- О том и речь, Канцлер, - Беллами медленно повернулся к нему, и его усмешка стала ядовитой. - Мы сами о себе позаботимся. Да?!
Толпа взревела. Это был рёв освобождения, мести, слепой, безрассудной радости. И в этом рёве Мара вдруг с болезненной ясностью увидела Марию, заменившую ей мать после ее смерти. Не абстрактную «заботу о близких», а конкретную женщину с усталыми глазами и тёплыми руками, которая растирала ей спину при кашле, которая шептала истории о её матери. Которая осталась там, наверху, совершенно одна. Что с ней будет, если она увидит, как сигнал её девочки навсегда гаснет на мониторе? Это будет не просто потеря. Это будет убийство.
И ещё одна мысль, холодная и логичная: их не просто выбросили. Это был расчёт. Эксперимент. Если эксперимент признают провальным, двери на Землю для остальных захлопнутся навсегда. Они не могли этого допустить.
- Беллами, так нельзя, - она подошла к нему ближе, её пальцы схватились не за руку, а за грубый край его куртки, будто пытаясь причалить к невероятно устойчивой скале. - Там наши близкие. Мы не можем так с ними поступить.
- Все, кто мне близок, уже здесь, - отрезал он, и в его глазах мелькнула тень - воспоминание о воздушном шлюзе и одинокой фигуре матери.
- Мы не выживем без них! - её голос зазвучал выше, отчаяннее. Она вынуждена была задирать голову, чтобы встретиться с его взглядом. Чёртова разница в росте! - У нас нет знаний, нет лекарств, ничего!
- Она права, - вступил Уэллс, пытаясь обращаться к толпе. - Без них мы просто умрём. Подумайте о своих семьях! Разве вы не хотите, чтобы они спустились к нам?
- На станции мою мать убили за то, что она родила второго ребёнка! - голос Беллами прогремел, заглушая все. Он сделал угрожающий шаг к Уэллсу. - Исполнил закон твой отец. Он и есть этот закон. - Он обвёл взглядом замершую толпу, и каждый чувствовал, что эти слова адресованы лично ему. - Здесь у нас не будет этих законов. Мы будем делать что захотим. И когда захотим. Ты можешь попытаться остановить меня. Или даже убить. А знаешь почему? Потому что здесь каждый делает что хочет!
Ядовитая, победная улыбка осветила его лицо. Толпа взорвалась новым визгом одобрения. Чёртов оратор, - с ледяной яростью подумала Мара. Он ловко играл на их больших, годами копившихся обидах, на жажде мгновенной, ничем не ограниченной свободы. Это было так глупо и так опасно.
Небо, будто в ответ на накалившуюся ярость, разверзлось. Первая тяжёлая капля шлёпнулась ей на щеку, за ней вторая, третья. Грянул гром, и хлынул настоящий ливень, тёплый и стремительный.
- Надо собрать воду! - закричал Уэллс, едва различимо сквозь шум дождя и грома.
- Каждый делает что хочет! - парировал Беллами, не сдвигаясь с места, подставляя лицо потокам, как вызов стихии.
Терпение Мары лопнуло. Слепая, необдуманная досада толкнула её вперёд. Она изо всех сил пихнула Беллами в грудь, надеясь хоть на миг сбить с него эту маску самопровозглашенного владыки. Он даже не пошатнулся. Просто медленно опустил на неё взгляд, и в его глазах, сквозь пелену дождя, вспыхнуло нечто новое - не гнев, а дикое, почти весёлое удивление. Усмешка стала шире.
- Я помогу, - сквозь стиснутые зубы сказала она Уэллсу, цепко хватая его за рукав и резко отворачиваясь от Беллами. Она потащила его прочь от костра, к обломкам шаттла, где можно было найти хоть какие-то ёмкости.
И перед тем как нырнуть под поток воды, стекавший с крыла, она обернулась. На мгновение её взгляд, зелёный и полный немой, обжигающей ненависти, нашел его взгляд через толщу дождя. Он стоял, всё так же не двигаясь, и наблюдал. И поймал этот взгляд. Это была первая по-настоящему живая эмоция, которую он увидел в ней за весь день - не страх, не отстранённость, а чистый, несдержанный огонь. И это, к его собственному удивлению, ему понравилось. Вызвало щемящий, опасный интерес.
- Спасибо, - прохрипел Уэллс, пока они ставили кривые жестяные банки и обломки пластика под потоки воды, стекавшие по обшивке.
- Не стоит, - сухо отрезала Мара, даже не глядя на него. - Если что, я в друзья не напрашиваюсь. Не подумай.
Она бросила последнюю наполненную банку к его ногам и ушла, не оглядываясь, назад в темноту, оставив его одного под дождём.
Ливень закончился так же внезапно, как и начался. Влажный, промозглый холод мгновенно впился в кости. Усталость, настоящая, всесокрушающая, навалилась на плечи тяжёлым плащом. Она побрела к своему дереву на краю поляны, к этим корням, вывороченным из земли, похожим на каменные пальцы гиганта. Забралась в их скрюченное логово, прижалась спиной к шершавой коре, пытаясь вобрать в себя последние крохи дневного тепла, всё ещё хранимые деревом.
- Эй. Веснушка.
Она даже не вздрогнула. Просто подняла глаза. Беллами стоял над ней, заложив руки за спину. В промокшей куртке, с волосами, тёмными от воды, он казался ещё более монолитным, частью надвигающейся ночи.
- Что ты тут устроила? Гнездо? - в его голосе сквозь усталость пробивалось привычное раздражение, но было в нём и что-то ещё. Любопытство? - Пора внутрь. Ты тут задницу отморозишь, и мне потом перед Октавией объясняться, почему её подружка превратилась в сосульку.
- Мне нормально, - её голос звучал глухо, но упрямо. - Здесь... тише.
- «Тише», - передразнил он, и сарказм капнул, как ледяная вода. - Завтра утром тебя найдут «тихо» замёрзшей. Или «тихо» съеденной. Вставай.
Она не двинулась, уставившись куда-то в пространство между его сапогами. Это немое сопротивление, видимо, переполнило чашу его терпения. Он резко наклонился, его руки - сильные, властные, без тени церемоний - обхватили её под мышки и легко подняли на ноги, будто она невесомый сухой лист.
- Эй!
- Я сказал, внутрь. - Он развернул её и, не сильно, но не оставляя выбора, подтолкнул в спину к зияющему чёрным провалом входу шаттла. - Сопливых здесь не спрашивают. Особенно тех, за кого я поручился.
Внутри пахло страхом, сыростью, металлом и пеплом. Беллами, уже изучивший эту железную берлогу, коротко кивнул на угол у дальней переборки, подальше от сквозняков.
- Вот твоё место. Не занимай чужого.
Он уже повернулся, чтобы уйти, но замер. Обернулся. Его силуэт чётко чернел на фоне звёздного неба в проёме.
- Слушай сюда, Веснушка, - его голос упал до низкого, почти интимного шепота, несущегося сквозь полутьму прямо к ней. - У меня забот выше крыши. Не прибавляй. Хватит у тебя мозгов не шляться по кустам ночью? Чтобы утром я увидел тебя тут. Целую. Октавия не должна переживать. Поняла?
Он не ждал ответа. Сказал и исчез, его шаги быстро затихли в металлических недрах корабля.
Мара медленно сползла по переборке на холодный пол, обхватив колени. «Веснушка». Не «Лисичка». Яркая, заметная, но чужеродная метка. Клеймо, данное ей новым сторожем. Нужно будет обязательно обсудить этот вопрос с Октавией и попросить ее снять надзор.
Лагерь постепенно проваливался в тревожный, прерывистый сон. Но Мару сон не брал. Она сидела, прижавшись спиной к леденящему металлу, и слушала. Слушала не только храп и шорохи внутри, но и тот внешний мир. Лес после дождя дышал иначе - громче, влажнее, полным скрытых движений. И сквозь этот шелест и капанье, сквозь усталость, въевшуюся в кости, пробивалось Другое. То самое, знакомое. Чувство. Не острый укол, как тогда в шаттле, а тяжёлое, тёмное пятно на душе, растекающееся холодом. Грозовой фронт беды, ещё неразличимый, но неотвратимо надвигающийся.
Завтра. Завтра что-то случится. Что-то плохое. Несчастье уже висело в сыром, пахнущем гниющими листьями и свежей землёй воздухе. Оно пряталось в мокрой темноте между деревьями, выжидая своего часа. Она закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивую тень, но та лишь сгущалась, превращаясь в ледяной ком в груди. Она была одна в этом спящем стальном гробу, страж невидимой, неумолимой угрозы, которую не могла ни назвать, ни остановить. Оставалось только ждать. И слушать настойчивый, полный дурных предзнаменований шёпот земли, в котором теперь ясно звучал один-единственный мотив: беда стучится в дверь.