Эпилог
Сейлем сегодня молчал: горожане узнали горестные вести поутру. Вместо поместья Морган, давно посаженные и ровно подстриженные кусты роз вели к поляне из пепла. Людей, пришедших узреть трагедию своими глазами, не подпускали к месту и на шаг. Они встречались лицом к лицу с новостью: «Семейство Морган заживо сгорело первой ночью весны».
За пределами Сейлема смиренно протекала река Данверс. Её воды омывали низкие берега. Трава зеленела, произрастая после зимних холодов. Тишина не знала горя, как и природа не смыслила о трагедии.
Если преодолеть течение реки Данверс и оказаться на противоположной стороне, немного пройти через тонкую лесную полосу, странника встречали далёкие поля, облачённые сиреневыми цветами. Широкие просторы состояли из вереска, цветущего здесь, наперекор времени, круглогодично и повсеместно. Цветы символизировали бессмертие жизни тех, кто ухаживал за ними столетиями. Вереск напоминал огонь, непримиримый и никогда не потухающий. И сегодня, первым днём весны, вереск напоминал о перерождении тех, кто пал на благо сохранения огня.
Чтобы пройти через поле, требовались часы. На горизонте странника встречали леса, охраняющие своих обитателей мощью природы. Дальше прохода не бывало: войдёшь в тень дубов и елей, заблудишься и потеряешь путь обратно. Лес скроет своих детей. Лес защитит тех, кто и есть природа.
Сегодня великий лес распевал оды природе. Листья шуршали, бились друг о друга, влекомые порывами ветра. На изуродованных кошмарами краях сознания звучали голоса, множившиеся в молитвах, которыми клялись миру её дети.
Oh, oh, oh... fertur ardeat nobis...
Oh, oh, oh... fertur ardeat nobis...
Роза никогда не понимала слов медовой для слуха песни, которую она слышала с раннего детства из шкатулки. Каждый раз, слыша мелодию и слова, неосознанная её составляющая чувствовала, что песнь связывала её с другой жизнью, потаённой и неизведанной. Роза тянулась к миру, который был за гранью реальности...
... мы принесём с собой огонь жизни...
... мы принесём с собой огонь жизни...
Еловый запах коснулся её слуха, но девушка едва ли шевелилась и не смела мыслить о чём-либо, распрощавшись с жизнью накануне. Тело её горело, поражённое пламенем, неспешно погибало, ведь ничто не могло противостоять нерушимой стихии...
Невесомая ладонь легла на горячий лоб девушки, и глаза её вмиг распахнулись. Картинка плыла, размывалась светом, заполонившим взор. Лицо, склонившееся над девушкой, никогда прежде не встречалось Розалине, но черты его были до боли знакомыми и даже родными.
— Ты в безопасности, — и голос, нереальный и чужой, ласкал слух страданиями, потому что память вспылила, вспомнив о нём в далёком прошлом. Роза слышала этот тембр ранее, бархатный, миротворный и ласковый... он принадлежал женщине.
Прежде чем проваливаться в беспамятство, с посиневших уст прозвучало отчаянное:
— Мама...
Ей снился дом, любимый отец, встречавший тёплыми объятиями. Завтраки, за которыми они довольствовались вишнёвыми яствами. После лёгкой пищи девушка на всех порах бежала в сад, пленённая желанием скорее увидеться с Эрикой. В беседке они болтали без перерывов, обсуждали всё, что могло явиться темой для разговоров. Смеялись, так радостно улыбаясь осеннему солнцу, пока Роза вдруг не вспоминала, что вот-вот у неё должны были начаться занятия!
— Мистер Берроуз ждёт меня!
Она уходила с обещаниями, что к вечеру подруги свидятся вновь. Сломя голову забегала в гостиную, где около письменного столика её ждал Адам, в строгой позе спрятав руки за спиной.
— Простите, мистер Берроуз, я заговорилась с подругой! – извинялась Роза в попытке смягчить серьёзность преподавателя... и вдруг замечала нечто странное, иррациональное, когда заместо короткого кивка получала:
— Тебе скоро станет легче...
Взгляд туманился, но перед ним не исчезало лицо Адама, нависшего над ней. По бокам от мужчины кто-то шёл, как и он сам, и все они, неизвестные и странные, сопровождались высокими кронами дубов и елей, стремившихся к небу. Розалина, хватавшаяся за ускользающую вновь реальность, желала очнуться от бреда:
— Адам... где мы? – она ощутила его ладонь, сжавшую её холодные пальцы.
— Мы скоро будем дома... — непонятное, неразумное. Мужчина ни на секунду не останавливался наравне с другими в пути и смотрел на Розу, рассудок которой снова терялся в пучине темноты. – Потерпи немного...
Oh, oh, oh... accensibilem ignem...
Oh, oh, oh... accensibilem ignem...
... пепел восстанет пожаром...
... пепел восстанет пожаром...
Девушка подняла голову и обомлела, встретив холодный взор голубых глаз. Роза осторожно приняла цветок из рук молодого человека и поднесла к себе, чтобы в полной мере насладиться пьянящим благоуханием. Однако ничто не затмевало разум так, как внимание стоящего перед ней Айзека, неотрывно следящего за действиями девушки.
— Вы, должно, вовсе не разговаривать со мной обязывались, да цветы дарить... — Розалин упрямо вздохнула и возвела потерянный взгляд к Айзеку, молчаливо кивнувшему её рассуждениям. – В ваших руках, — указала на ножнички: — То, чем вы могли меня ударить.
— Мог, — с убийственным равнодушием согласился он. – Но не стал.
— Мы враги, — шёпотом произнесла она, во мгновение завладевая его чувствами.
— Но пожелаем быть друзьями, о чём пожалеем, — в сердцах напоминал Айзек.
— Если мы встретимся снова... — Роза помедлила, прежде чем произнесте сокрушающее: — Вы захотите моей смерти?
На что Айзек незыблемо ответил:
— Да.
Охотник всегда ненавидел ведьму и никогда не отступал от долга даровать ей гибель. Охотник обязывался избавлять мир от дьявольских отродий – такова судьба проклятого ядом.
Однако Розалина признавалась себе и ему вновь:
— Я не хочу быть вашим врагом, Айзек! – её чувства по отношению к французу за то время, что он провёл в Сейлеме, стали великими и чистыми, окрепли столь сильно, что хотелось кричать: — Я люблю вас!
Враг приближался к ней, неумолимо уничтожал расстояние, которое могло бы спасти девушку от рока. Но Айзек вновь сошёл против себя, против своей природы: они становились рядом против всего мира и его законов, находя взаимность в чувствах.
— Я никогда не трону вас, Розалин... — выдыхал в её губы, следом накрывая их беспощадным, неправильным и болезненным поцелуем, вырывая её из нереальности и вдыхая жизненно необходимого кислорода...
Она вновь открывала глаза: в затуманенных чертах видимого различала знакомые лица Авилы и Адама. Женщина улыбалась ей хитро, в приветствии касаясь её алых волос рукой:
— Ты бредишь, дорогая... — мир крутился перед Розой, как и слова, звучавшие в голове: — Тебе скоро станет лучше... мы скоро окажемся дома.
Её дом горел, и Розалина, очутившаяся перед поместьем, наблюдала, как погибает на глазах её прошлая жизнь. Её родной дом, её любимый отец, лучшая подруга, первая любовь – горело всё, уничтожаясь навсегда. Роза уже не плакала и лишь ждала, когда пламя доберётся до неё и унесёт с собой. Не осталось ничего, что имело для неё смысла! Жизнь Розалины Морган разрушилась навсегда...
— Уже бросаешь меня? – образ Эрики возник перед глазами сквозь хаос, примиряя ложь с правдой. Подруга не утаивала грусти или даже отчаяния, ведь Розалина понимала, что отныне слова мисс Одли обретали совершенно иной посыл. Морган попыталась взяться за Эрику, сказать, что они ещё обязательно встретятся, но разум взвыл пониманием: они расстались ещё вчера, но навсегда, если их дружба погибла после становления Эрики в роли охотницы. Отныне близкая подруга явилась Розе врагом, и прощались они до момента, пока долг яда не сведёт их пути по совершенно иной причине...
— Ты нужна мне, Роза! – девушка обернулась и увидела Айзека в темноте собственных воспоминаний. Он сидел на коленях, и руки его, скованные цепями, тянулись к Розе, даже в бреду понимающей настоящий смысл его слов: — Я лгал тебе, потому что хотел спасти от самого себя! Ты нужна мне, прошу, не отталкивай меня!..
Кадры, моменты реальности и бреда сменялись столь быстро и часто, что девушка не поспевала осознавать их. Только мельком раздумывая над тем, что было, она открывала для себя правду, которая не лежала на поверхности, а скрывалась тонной притворства, излишества, лживой видимости. То, что было истиной, крылось глубоко внутри неё самой...
– С днём рождения, моя маленькая Розали! – лицо отца сияло счастьем, согревало Розу родной улыбкой и постепенно превращалось в мираж, рассеивающийся в бесконечности времени... — С перерождением...
Розалина Морган резко очнулась и громко задышала, подрываясь с ровной поверхности и принимая положение сидя. Жар, мучавший её на протяжении последних минут, часов, а может, и дней, скоротечно сошёл на нет, оставляя после себя лишь тягучее чувство усталости.
— Лихорадка мучала тебя пару дней, — раздался голос впереди, мгновенно перенявший внимание девушки: Авила расположилась в кресле перед кроватью, на которой только что пришла в себя Роза. По соседству на идентичной мебели сидел Адам, тоже наблюдающий за девушкой. – Быстро ты вышла из грёз.
— Что... — горло заболело, и слова давались Розалине с трудом. Она прикрыла тяжёлые веки и вновь распахнула их, убеждаясь в реальности Авилы и Адама. – Что это значит? Где я?
— Дома, — отозвался спокойно Адам, блеснув умиротворённой улыбкой, на что Роза смутилась, не понимая.
— Дома? Но... — сознание поразила боль от воспоминаний, которые начинали постепенно возвращаться к девушке. На глазах вновь образовалась пелена, и Авила, предвидевшая шок девушки, поспешила её успокоить:
— Да, ты сожгла свой дом, но это не повод рыдать! – женщина поднялась с кресла и неспешно прошла к Розе, протягивая ей руки. Девушка осторожно приняла её жест и ощутила неожиданный прилив сил, благодаря чему встала с кровати, упираясь на помощь заулыбавшейся Авилы. – Я бы сказала, что это повод радоваться, потому что теперь ты в лучшем месте и времени.
Пройдя вместе с девушкой вперёд, мисс Берроуз замерла напротив брата и коротко кивнула ему. Адам развернулся к ним спиной и взялся за длинные, плотные шторы...
— Познакомься со своим новым домом, — шепнула Авила, и, наконец, взору Розалины предстал вид из окна...
Величавое строение из красного камня уходило ввысь над землёй. Этажей было больше десятка; просторы дворов включали в себя широкие поля, часть из которых напоминала подобие тренировочных площадок; предел местности обозначался лесной полосой, почудившейся непреодолимым препятствием. Метнув взгляд обратно на полу-замок, девушка заметила замаячившие фигуры в окнах: их было целое множество, и все они не спешили, передвигаясь по коридорам размеренно и плавно.
— Конечно, это не все наши имения, — вдруг пояснил мистер Берроуз, рассматривая вид из окна вместе с Розой. – Под землёй расположена внушительная часть кампуса. Все занятия проводятся наверху, а жизнь, как говорят, «тайная», внизу, — усмехнулся мужчина, но Розалине вовсе не нравилось то, что предстало перед ней во всей величавости и красе.
— Где мы? – девушка испытывала зудящее раздражение от незнания и, обернувшись на взрослых и отметивших их неоднозначные, лёгкие улыбки, едва пересилила себя, чтобы не выплеснуть накопившиеся эмоции или не расплакаться. – Куда вы меня привели?!
— Ты сама себя привела, — поправил её Адам, и Роза не на шутку разозлилась:
— Прекратите говорить загадками!
— Ты ведьма? – Роза сложно вдохнула, но всё же неуверенно кивнула Авиле. – Риторический вопрос, — ухмыльнулась женщина, ловя взгляд девушки в капкан. Морган оцепенела, на мгновения позабыв о дыхании: — Мы, ведьмы, живём большими группами. Порой численности таких поселений превышают пять тысяч душ, но в нашем ковене сейчас всего лишь половина прошлых рекордов...
— Что? – она в неверии переспросила: — Ковен?!
Губы Авилы растянулись в широкой улыбке.
— Добро пожаловать в «Инцендиум», Розалина Морган. Теперь мы твоя новая семья.