Вереск огня

Снег растаял столь незаметно и быстро, что приход весны ощущался изнутри. Солнце редко проглядывало сквозь тучные облака, озаряя Сейлем пробуждением, а первые ростки природы проглядывали на безжизненной почве, измазанной в слякотной грязи.

Говорят, с приходом весны расцветают и люди. Влюбленности всегда настигали человеческий род с рассветом природы. Но эта весна стала исключением.

Эрика поняла это ещё задолго до окончания февраля, а в последний его день она горько-горько плакала, потерявшись не столько во времени бытия, сколько в самой жизни.

Отец, вернувшийся с последнего бала в честь уезда французов, на которую Эрику не пустили, — она смиренно проводила время в одиночестве своей комнаты – настиг её мгновенно, ударил страшными вестями, проговорившись обо всём, что не следовало знать дочери. Однако скрывать не было смысла – Эрика осознала поведение отца сразу после криков матери о том, что их дочери никто не поможет...

Эрика не задумывалась о том, кто она теперь. Но в тот день, стоя перед собственным отражением, девушка разрыдалась – молчание лишилось необходимости. Она поняла, кем является...

Охотница на ведьм.

Страха не было, вовсе нет. Наоборот, внутри зазияла необъятная дыра, уничтожившая все возможные чувства. Эрика ничего не ощущала, и даже поедающая её тело пустота не пугала девушку.

Перед первым днём весны она не ожидала, что некто придёт к ней. Первой, о ком она подумала, была Роза. Однако отец развеял её надежды одним приказом: «Оденься. Погуляешь с Айзеком».

Эрика возражать не стала, быстро облачилась в платье и спустилась в прихожую, наскоро напяливая тёплую шубку. Она чувствовала боязливые взгляды родителей, наблюдающих за ней из гостиной, и старательно игнорировала их. Папа и мама успели задеть её чересчур глубоко своими молчанием и проявившейся холодностью, и отныне дочь предпочитала не замечать их испуг, настороженность и непринятие.

Родители словно отказались в неё в один момент, когда узнали, что в её крови яд охотника.

Эрика вылетела из дома пулей – долгожданная свобода. Она вышла из заточения и глотнула лёгкого, влажного воздуха ртом, расплываясь в тихой улыбке и силясь не расплакаться. Слёзы норовились наружу не от обиды, а от избавления от давящей атмосферы дома.

— Выбралась? – мужской голос вмиг приковал внимание Эрики: девушка увидела подошедшего к ней Айзека и разбито улыбнулась ему.

— Выбралась... — отозвалась тихо и, не выстояв перед эмоциями, приникла к старшему брату французов в горячих объятиях. Айзек, впрочем, не жалел действий и обнял девушку в ответ крепче...

Парень предложил прогуляться девушке по саду. Бродя мимо голых кустовых роз, они долгое время молчали, не находя подходящих слов друг другу. Однако тишина между ними не досаждала, ощущалась не лишней, а даже нужной, необходимой.

Эрика знала, что Айзек пришёл за ней не просто так.

— Что ты хотел сказать мне, Айзек? – наконец, прервала безмолвие она, остановившись по тропе около кустовых роз и грустно смотря на них.

— Я не знаю, как правильно начать... — честно признался он.

— Как есть, — горько усмехнулась: — Поверь, меня уже ничего не испугает. Я выкарабкалась из самого ада.

Эрика ошибалась в своих возможностях. Потому что, внимательно выслушав непрерывную и монотонную речь Айзека, девушка распахнула глаза и взглянула на парня не то в шоке, не то в ужасе.

— В смысле уехать? – горло пересохло от нервов. – Во Францию? С вами?

— Не во Францию... — осторожно поправил её Айзек.

— А куда? – тут же спросила и возбудилась, лишилась покоя: — Куда мне уезжать? Зачем? Это так необходимо?

— Да, — лишь коротко ответил на тревожно-быстрый поток вопросов он. – Тебе нужно уехать с нами... оставаться здесь опасно для тебя.

Ноги повели её в сторону – девушка неосознанно побрела дальше, внутри себя не принимая и отрицая слова парня. Айзек проследил за вполне ожидаемой реакцией девушки и, тихо выдохнув, пошёл за ней.

— Эрика, — он избегал давления: — Ты ведь сама понимаешь, что тебе плохо здесь...

— Там будет лучше? – голос сквозил холодом.

Айзек промолчал, и Эрика поняла – врать он не станет. Француз не хотел осыпать девушку обещаниями о том, что отныне всё будет иначе, а там, куда они уедут – лучше. Он не хотел раскидываться словами попусту, и поэтому молчал, жестоко и беспощадно хранил тишину.

— Родители меня ненавидят... — вдруг проговорила она, отвлекаясь от всего озвученного Айзеком. Правда, выбранная тема была не менее неприятной. – Уверена, они хотят, чтобы я уехала как можно скорее.

— Ты ошибаешься, — наперекор сказал ей, и Эрика во мгновение вспыхнула, порывисто оборачиваясь к французу.

— Я в своём уме, Айзек! — парень остановился перед ней и смотрел прямо. Он намеревался выстоять поток гнева, который был вовсе не по его душу, однако девушке необходимо было выплеснуть всё, что творилось у неё внутри последние месяцы. – Я пережила этот проклятый яд, приняла его и вернулась к себе! Даже не совсем так... — она очертенело добавила: — Вернулась к тому, что со мной стало! И я оцениваю настоящую ситуацию трезво.

— Если ты подходишь к себе с холодным умом, то понимаешь, что тебя тут ничего не держит?

Слова ударили по голове камнем, свалившимся словно с неба. Девушка взверилась, выпрямилась и сжала кулаки, процеживая:

— Ничего? – уточняла угрожающе. – Я здесь выросла. Здесь...

— Твоя семья, твои близкие? – понимающе кивнул Айзек, и Эрика прикусила язык, решая выслушать его: — Ты права, но, к сожалению, они больше не имеют прошлого значения. Теперь ты связана долгом яда, и должна, как минимум, научиться контролировать свою ненависть.

— Я справляюсь, — уверенно заявила девушка, на что он качнул головой:

— Анри знает, что ты нападала на Розу дважды... — Айзек смотрел на неё покровительственно: — Ты считаешь, что справляешься?

— Нет...

Эрика замотала головой, вскоре схватилась за неё, запуская в корни волос пальцы. Айзек ощутил её панику и быстро перехватил, впечатывая в себя и накрывая объятиями, заставляя её в секунду разрыдаться.

— Я буду рядом... — отозвался в её волосы, выдыхая тяжесть и слыша её болезненные стоны и всхлипы, приглушённо зазвучавшие ему в грудь. Айзек аккуратно гладил спину Эрики, чувствуя в ней некоторую необходимость, словно она... была напоминанием.

Напоминанием о Розе, всякий раз сжимающим сердце и позволяющим чувствовать даже малейшую часть того, что могло быть. Необходимым и неотъемлемым напоминанием. Важным, чтобы дышать и жить дальше...

– Мы уезжаем в Портленд – там обосновано французское сообщество. Я помогу тебе собраться, завтра приду за тобой... Я не хочу врать и говорить, что всё будет хорошо. Но я обещаю, что, пока я буду рядом, ты будешь в безопасности, Эрика...

***

Так кто же жесток больше: время или жизнь?

Розалина вытерла влагу со щёк и поправила пряди у лица, выбившиеся из общей собранной алой копны. Тон кожи оставался таким же бледным, светло-карие глаза впитали усталость. Жизни придавали только губы, искусанные, и потому покрасневшие – Роза не силилась избавиться от недавно обуявшей дурной привычки.

Сегодня на ней было белое платье из кашемира, тёплое и приталенное. Сегодня был вторник, первое марта и... её день рождения.

Белые, кожаные перчатки идеально дополняли образ. Надев их, Розалина мгновенно успокоилась: руки в защите, а значит, в защите и окружающие.

«Надеюсь, я ничего не спалю... и перчатки будут по итогу целы», — она прискорбно оглядела себя в зеркало и покорно кивнула: — «Я верю в тебя, Роза».

В планах на сегодня у девушки не включался праздник. Мисс Морган собиралась на вокзал, но перед отправкой надо было предупредить отца, и, пожалуй, это представлялось главной проблемой для Розы...

Остановившись у двери, девушка помедлила, прежде чем отпереть замок. Застыла с протянутой рукой, будто до свободы или, наоборот, худшего в ещё жизни дня её отделяла лишь секунда.

Глубокий вдох, характерный щелчок – Розалина распахнула дверь и натянула на губы коронную улыбку.

«Всё хорошо», — заверяла саму себя, оставляя комнату: — «Я в полном порядке!» — она повернулась к лестнице и с тяжестью, потаённой даже от самой себя, шагнула в сторону первого этажа. Туда, где её ждали вишнёвый торт, счастливый отец и, более ли менее, улыбчивая Грета. Там, на первом этаже и за пределами комнаты её ждала прошлая жизнь, за которую уже не ухватиться, не расстроиться; которую уже не вернуть. Прошлое, истратившее свой смысл, ведь отныне жизнь – не сказка, а сущий кошмар, преследующий её по пятам. Потому что ведьмы, охотники, — нечисть, сотворённая природой – были правдой.

И она была тому доказательством.

Ладони вспотели, но Розалин упрямо поправила перчатки так, чтобы они не соскальзывали. Дабы никто не увидел, на что она способна. Чтобы глаза чужих, пусть и близких людей, не прознали о том, что она неправильная...

Спустившись на первый этаж, девушка чуть помедлила, прислушиваясь к звукам. Как ни странно, но в столовой не слышались голоса, обычно бывавшие за завтраками. Это несколько растревожило юную мисс и одновременно успокоило: «Не ссорятся. Значит, меня ждут».

Её рассуждения были верны: в гостиной, понурившись, за столом сидели папа и мачеха. Они молчали, потупив взгляды в свои тарелки, но, словно почувствовав чьё-то появление, напряжённо выпрямились и обратили потрясённые взоры к Розалине, застывшей в проходе гостиной.

Отец тотчас вскочил из-за стола и вскоре оказался перед дочерью. Несмотря на то, что они были приблизительно одного роста, девушка всё равно ощущала себя маленькой перед отцом. Добавившееся ко всему чувство вины заставило её густо покраснеть. Однако Роберт засиял добродушной улыбкой и притянул дочь к себе.

— Как я рад, что ты вышла ко мне! – отозвался ей в волосы отец, и это несколько расслабило Розу: она обняла папу в ответ.

— Прости, что заставила тебя волноваться... — прошептала она ему.

— Это я виноват, Роза! – воскликнул Роберт, откланяссь от дочери и заглядывая в её глаза с медовым переливом. – Я оставил тебя там, и... давай не об этом? – он перебил самого же себя, по всей видимости, не желая портить настроение ни себе, ни дочери. Повернувшись к Грете, он указал на кухню: — Принеси! – подгонял её, и мачеха закивала, вскакивая и отправляясь за чем-то важным. Роза наблюдала за родителями с выгнутой в недоумении бровью, и когда Роберт вновь взглянул на неё, то рассмеялся: — Такая серьёзная! Где твоя улыбка, дочь?

Она не повела и мускулом, а Грета, час-в-час, показалась в гостиной с внушительным тортом в руках.

— Роза! – начал отец, не отрывая от дочери глаз. – Я не люблю многословность и люблю тебя. И если говорить о тебе, то много. Но слова не выразят всех чувств. Ты достойна миллионов геройских поступков и тысячи поцелуев. Ты достойна больше, чем я смог тебе дать... — неожиданно прозвучало с уст Роберта, и Роза, не предвидевшая подобных слов, обомлела и приоткрыла рот. – Я знаю, как сложно тебе дался этот год, и хочу сказать, что горжусь тобой. Ты выстояла все невзгоды и без моей помощи, и несмотря на то, что ты моя дочь и всегда будешь ей, моей маленькой Розали, я вижу тебя взрослой, сильной девушкой. Я горд тобой и знаю, что впереди тебя ждёт долгая, увлекательная жизнь, приключения и любовь. Без плохого, конечно, тоже никуда, но пусть оно будет уроком, опытом, который ты получишь и применишь после, — он улыбался, так искренее и с любовью глядя на дочь. Роза не могла сдержать слёз. – С днём рождения, моя маленькая Розали! Я люблю тебя больше жизни!

Роберт наклонился, чтобы оставить на щеке дочери поцелуй. Но вместо него Роза ощутила прикосновение холода, словно порыв ледяного ветра оставил на лице ласку. От странного, но такого чёткого и яркого чувства кожа стала гусиной, а тело задрожало, точно мороз обуял плечи.

— Ну, не будем ждать! – он отклонился от неподвижной дочери и направился к столу: — Нам испекли твой любимый вишнёвый торт!

Однако у Розы были иные планы:

— Пап... — позвала она осторожно, в секунду перенимая его внимание. Прочистив горло, Роза спросила: — А ты сможешь довезти меня?

— Куда довезти? – настороженно спросил он, а через мгновение осознание настигло его вихрем, вскружившим голову яростью. Отец нахмурился, скривился и смолк, застыв посреди гостиной и взирая на оробевшую дочь. – Роза, куда ты намылилась?

— Я... — слова давались с превеликим трудом, а под гневным взглядом родителя было тошно и жутко, как под прессом. Она посмотрела на папу с явной мольбой: — Прошу, пап... — попросила тихо, чуть ли не изнывая: — Отвези меня на вокзал...

Ответ разрезал тишину мгновенно и громко:

— Ни за что!

Роза опешила, застыла, наблюдая, как ярость выкрашивает родное лицо в красный цвет, как чернеют карие глаза и как сгущаются, словно тучи, брови.

— Я не повезу тебя туда!

— Почему?! – вспышка в груди – будто огонь поднесли в бомбе. «Бум!»: — Сегодня мой праздник, папа! И я хочу поехать туда! – твёрдо вскричала она.

— Кого ты провожать собралась?! Ты в своём уме?! – отец немедленно подлетел к дочери, но замер перед ней, касаясь только словами: — Ноги твоей там не будет!

— Если ты не повезёшь меня – я пойду сама!

Они намертво скрестились взглядами, каждый считая себя правым. Оба понимали, что к обоюдному решению не придут, но уступать не собирался никто. Розалине необходимо было отправиться туда, и как можно скорее, ибо нужный ей поезд оправлялся к полудню, и до рокового момента отделяли лишь часы. Роберт же не мог допустить, чтобы Роза приблизилась к французам хотя бы на метр.

Отцовское сердце рвалось от опасения за жизнь дочери. Сердце Розы разрывалось от тоски наравне с горем, потому что увидеть Айзека в последний раз было столь ценно для неё, что слёзы устремлялись из глаз без её же ведома.

— Ты никуда не пойдёшь!

— Пойду! Я пойду туда сама!

— Я запрещаю тебе! – он закричал так, что Роза на секунду поперхнулась воздухом и застыла, испугавшись громкости мужского голоса. – Ты слышишь меня?! Я запрещаю!!!

— А мне плевать! – она переорала его, введя в ответный ступор.

Вскинув гневный, мокрый взгляд на отца, Роза резко развернулась и шагнула в сторону прихожей. Отец перехватил её с силой, возвращая на место перед собой так, что у девушки перед глазами жизнь пронеслась, и голова закружилась от последовавшего гортанного рычания:

— Я не выпущу тебя отсюда! – на что Роза начала вырываться.

— Отпусти меня! – подобно грому, на весь дом: — Отпусти! Я ненавижу тебя!

Никто из них не услышал поспешный стук каблуков по полу, и Розалина вскрикнула от неожиданности и боли, когда стремительно повалилась с ног и упала, получив жгучую пощёчину по лицу.

— Ты что творишь?! – завопил отец – Грета оказалась близ них и совершила то, что во мгновение ока отрезвило Розу.

— Ты не справляешься, Роберт, и истеришь хуже неё, — тоном, которыми владели командиры, заявила мачеха. – Ударь её раз, и поделом ей! Стоишь, надрываешься!

Ярость не ушла – она только усилилась, становясь несоизмеримо огромной. Роза теряла контроль, поднимаясь с пола и устремляя разгневанный взгляд на Грету, а затем на отца. Щека жутко покраснела от прилившей к ней крови, ноздри раздулись, померещилось, что в следующую секунду из ушей повалит пар.

— Позор! – крики Греты не оказывали такого ошеломляющего эффекта, как отцовские, но калечили душу не хуже: — Как ты только смеешь говорить такие слова своему отцу?! Он любит тебя и защищает, а ты его ненавидишь?!

— Твоё мнение – последнее интересующее в нашем доме. Бесполезное и никчёмное! – мачеха задохнулась от возмущения – протест девушки явился сущим адом. Роза через зубы выпалила: — Как и ты сама в нашем доме, никчёмная и лишняя!

— Что ты сказала?! – брови мачехи изогнулись вместе с покрасневшим от злобы лицом так, что Розалину затошнило от её вида.

— Роза! – запоздало отец попытался ухватиться за неё – девушка отдёрнулась от них, развернулась и рванула на второй этаж. – Роза, стой!

— Ты слишком часто любил её! Это твоё упущение, Роберт! – закричала ему в спину Грета, когда мужчина как можно скорее побежал за дочерью, испугавшись всего хаоса, произошедшего в долю секунды. Он уже не слышал, как мачеха прошептала себе под нос с ненавистью: — Она и есть твоё главное упущение...

***

Филипп что-то беспрерывно насвистывал себе под нос, играючи подбрасывая и ловя в воздухе небольшой ножичек. Айзек исступленно смотрел в никуда, стараясь лишний раз не допустить и мысли о настоящем, ибо за ними следовали чувство вины и душевные муки, которых он, удивительно, на свой же дух не переносил. И только Эрика была единственной в их трио, кто не скрывал тревожности, то и дело то кусая губы, то дёргая ногой, то не находя места рукам, скрещивая их на груди, а после перекладывая на колени. Лицо её окоченело – на вокзале завывал ледяной ветер, обжигающий своей яростью.

Раздражение не унималось в ней – девушка никак не могла найти себе места. Когда нетерпение достигло своего апогея, а её обеспокоенность показалась ей первостепенной и в то же время глупой, потому что французы сидели как статуи, без эмоций и особых забот, она, наконец, вскочила со скамьи и тотчас повернулась к Филиппу, отнимая у парня холодное оружие прямо в воздухе, из-под носа.

— Ого, — француз встретил недобрый взгляд фурии, замершей перед ним в напряжении. – Ловкость, что надо. Теперь верю, что ты одна из нас.

— Ты всегда такой идиот? – прошипела Эрика, въедаясь в лицо парня горящей голубизной глаз.

— Только по праздникам, — весело усмехнулся Филипп и покосился на Айзека, всё ещё хранившего безучастность: — Сегодня же праздник!

— Какой же? – Эрика не могла подавить раздражение, особенно найдя главный его источник.

Филипп вскинул на девушку изумлённый взор, поднял брови, словно не веря в заданный ему же вопрос. И Айзек, по неведомой причине, очнулся от транса, взглянув на товарища с непониманием.

— Ты забыла? Даже я помню, хотя мы тут пробыли совсем ничего! – лицо Эрики тут же вытянулось в осознании, а Айзек округлил глаза, завидев, как скоропостижно меняются эмоции новоизбранной, как темнеет, стекленеет её взгляд. – Вот это дружба! – подначивал её Филипп, явно не отдавая отчёта её помрачневшему за секунды настроению или же просто находя это забавным: — Дружба, как у нас родство с Айзеком – липовая!

Нож, отобранный у Филиппа, выпал из рук Эрики и ударился о кафель с громкой паузой, повисшей в завязавшейся беседе.

— Я не хотел... — средний француз виновато ойкнул, когда Айзек наградил его подзатыльником:

— Молчи уже. Предостаточно сказал.

На мгновение Айзек поймал глаза Эрики своими и прочёл в них вселенскую печаль. Если бы она знала, как до невозможности точно он испытывал то же самое внутри себя.

— Сказал, не подумав, — резюмировал осторожно Филипп, но уже никому не было дела. Парень оптимистично продолжил: — Но сегодня правда праздник! Мы наконец-то уедем из этой дыры! – и, вновь поймав враждебный взгляд пары голубых глаз на себе, Филипп проигнорировал недовольство Айзека: — Прости мой язык, Эрика. Он без костей.

— Я заметила, — на грани грусти и злости усмехнулась она, испепеляя его взором.

— На самом деле, Сейлем хороший город, и насчёт дыры я утрировал, — оправдался Филипп, словесным мимоходом поднимая с камня брошенный ножичек и принимаясь за излюбленные броски в воздух снова: — Здесь приятный климат, и приём нам организовали неплохой. Правда, оставили мы здесь... — впрочем, неуёмность парня на том и кончилась, и задор превратился в печаль. – Даниэля. Славный был малый... жаль, с ума сошёл.

— Земля ему пухом, — отозвалась тихо Эрика, спеша добавить: — Он стал моим разочарованием и уроком.

— Уроком? – недоумённо переспросил Филипп.

— Именно, — ни единый мускул на лице не дрогнул: — Что лучше ни к кому не привязываться. Верить и доверять тоже нельзя. Особенно охотникам.

— Себе тоже не доверяешь? – как назло не унимался средний француз.

— Ты обобщаешь, — мотнула головой девушка: — Я это не все остальные.

— Ты обобщаешь тоже, — на редкость серьёзно оппонировал он. – Согласен: доверие хрупко, и надо быть с ним осторожным. Но не все люди, а в нашем случае – охотники, морально уродливы. Нужно уметь приглядываться.

— Ну уж нет, — скривилась Эрика, отворачиваясь от парня. – Не хочу я ни к кому приглядываться. С меня хватит.

— Охотники, по своей сути, и не должны питать какие-либо чувства. Хладнокровие – залог нашего успеха, — Филипп вновь покосился на Айзека: — Айзек яркий пример.

«Да, братец...» — подумал насмешливо де Ла-Рени, ощущая безжалостно разраставшуюся дыру в груди: — «Знал бы ты, как я облажался. Много-много раз. Я подавно не хладнокровен, и тем более не избегаю чувств, а... ищу их?» — Айзеку захотелось ударить самого себя: — «Что я несу? Не бери в голову, не бери в голову, не бери в голову...».

— Так что чувства в нашей жизни излишни...

— Не слушай его, Эрика, — вдруг перебил Филиппа Айзек, перенимая внимание охотника и охотницы: — Чувства не всегда плохо. И охотники могут их испытывать, ничего постыдного в этом нет. Всё-таки, старшие из нас связывают себя узами брака вовсе не из-за приобретённого хладнокровия, а именно из-за чувств.

Молчание, на время повисшие между ними, прервал тяжёлый вздох среднего француза:

— И ты, как всегда, прав...

Разговор прервался, и каждый вернулся к своему делу: Филипп игрался с ножичком, Эрика уселась между парнями обратно и ритмично задёргала ногой, а Айзек, как бы того ни желал, пустился в глубокие думы...

«Анри и родители Эрики опаздывают...» — внутри необъяснимо кололо нехорошее предчувствие. Из памяти не исчезали медовые глаза и длинные, алые локоны волос. – «Надеюсь, ты радостна. Сегодня твой день...» — Айзек на секунду прикрыл глаза – её облик проявился словно в реальности вновь: — «Природа с тобой расцветает. А я... ожил намного раньше».

***

Роберт остановился перед дверью дочери и прикоснулся лбом к холодному дереву. Голову и виски сдавливало, руки поражала дрожь, а внутренности ныли от неизвестной болезни: казалось, от него постепенно не оставалось ни кусочка.

Розалина уносила последнее с собой, но только не любовь, возведенную в нерушимый идеал. Каковым бы ни было её поведение, какие бы слова ни звучали с её уст в его адрес, что бы ни происходило в жизни – Роберт всегда будет любить её.

— Роза, я знаю, ты слышишь меня... — отец обращался громко, но без недовольства. Возможно, он должен был ругаться на неё, но у него не было ни сил, ни желания. Мужчина лишь хотел, чтобы дочь находилась рядом с ним, чтобы она улыбалась и испытывала счастье. Хотя бы в свой день... — Роза, пожалуйста, выйди из комнаты.

Ответа не последовало. Шли долгие секунды, растянувшиеся вечностью. Роберт не отнимал лба от дерева, которое остужало мысли, пусть и на короткие мгновения.

— Роза... — вновь повторил её имя, единственное и неповторимое в его жизни. Любимое и наипрекраснейшее из всех. – Я люблю тебя. Прости меня... прости, что порчу тебе праздник.

Ни звука, ни шороха, ни малейшего движения. Померещилось, что его слова остались неуслышанными. Потрясённый колючим равнодушием и безвыходностью, Роберт резко отдалился от двери, разгневанно раздувая ноздри.

Удар ладонью пришёлся прямо по дереву.

— Выйди оттуда, Роза! Открой эту чёртову дверь! – закричал отец. Он переживал за неё, а её безразличие жестоко ранило, буквально приносило физическую боль. Мужчина вновь зажмурился, приник к двери, удерживаясь за неё, чтобы не упасть. Лицо украсили скупые, горькие слёзы. – Розалина, пожалуйста... не мучай меня своим молчанием.

Однако Роза делала совершенно обратное. Назло ли? Роберт знал, что нет.

Отец понимал, что она глубоко обижена на него. Путь к компромиссу всегда труден, особенно когда одна сторона правее второй. Отец не желал склоняться к её решениям, не предвидел, что сочтётся с её неверным мнением.

— Тебе нельзя с ними видеться, — он пытался достучаться до неё: — Они опасны, Роза. Они должны уехать.

Был ли прав Роберт? Безусловно, был, но Розалина упрямо стояла на своём. И отец осознавал, почему: он слишком часто позволял ей находиться рядом с французами. Она нередко проводила с ними время, общалась и возвращалась в сопровождении одного из них.

Старшего из братьев, младшего из старших охотников.

Айзек де Ла-Рени был опаснее всех вместе взятых. Роберт знал, чью династию охотников продолжал юноша. Однако нечто щёлкнуло в его голове в момент, когда он порывался дорваться до разума дочери...

В день, когда Даниэля нашли мёртвым, Айзек провожал Розу до поместья по словам Берроуза. Роберт не мог убедиться в правдивости толкования Адама, но точно знал одно – Айзек не тронул его дочь и пальцем. Если бы охотник желал его дочери смерти, он сделал бы это давно, — ещё тогда, по приезде в сентябре.

Роберт вдруг понял, что никогда не считал свою дочь... неверной. Отец отрицал до последнего, пока мистер Берроуз не сказал об этом прямо. Розалина никогда прежде не проявляла ничего необычного, что бы могло насторожить отца. Однако французы не только расставили все точки, но и добавили запятые, так и не прикоснувшись к Розалине Морган за последние месяцы. Договор, заключенный Робертом в связи с неуверенностью в здравости французов, теперь обретал иную форму...

Его сердце предательски закололо. Боль усиливалась от секунды к секунде, когда он понимал...

«Я не смог уберечь тебя, Агнесс», — память о лике, в точности переданного их дочери, Розалине, сжали грудь в тиски, не позволяли ровно дышать. Роберт задыхался: — «Но я смог уберечь нашу дочь».

Каково это полюбить ведьму? Каково это в один момент перечеркнуть всё, что связывало с прошлой жизнью? Каково это узнать спустя восемнадцать лет, что ты оказался настоящим глупцом, бежавшим от правды?

Жестокость жизни состояла в том, что правда всегда всплывает наружу, а тайное рано или поздно становилось явью. Можешь оглядываться в бегах сколько угодно, но от самого себя никогда не уйти. Не избежать того, что порицал и считал невозможным, даже зная, что шанс всегда был. От правды никогда не убежать и не спастись: остаётся только...

Принять.

— Роза! – отец возвёл мокрые глаза к двери, уверенный, что дочь стоит прямо за ней и буквально наблюдает за его страданиями сквозь дерево, видит его истинного, трусливого, поломанного и слабого. Роберт был не силах удерживать своё положение, он устал казаться сильным. Роберт Морган только лишь хотел исполнить последнее желание своей дочери: — Роза, одевайся. Я отвезу тебя на вокзал. Я поеду с тобой...

Он тут же развернулся и поспешно направился на первый этаж, чтобы поскорее выйти во двор и завести машину. Розалина в ту же секунду раскрыла дверь, заплаканными глазами шокировано смотря вслед отцу.

«Ты простишь меня?» — обратилась она мысленно, терзаемая страданиями не меньше отца. Сердце рвалось на части: — «Ты должен знать, что Айзек не тронул меня прежде. Он не тронет меня и сейчас. Потому что он желал защитить меня. В этом вы похожи», — девушка посмотрела на руку, искры пламени на которой предупредительно засверкали, и, судорожно выдохнув, вернулась к комоду, хватая перчатки и натягивая их на ладони. Что бы ни произошло на вокзале – Розалина завещала себе не жалеть о содеянном.

Это был её выбор. И грех его она понесёт с собой... через всю жизнь.