Вереск огня

Айзек оглядывал свои руки несколько раз на дню. Француз в глубине души боялся вдруг увидеть на них кровь, и вовсе не врага. Кровь того, с кем он теоретически рос и жил под одной крышей. Кровь того, кто своей смертью заставил сомневаться в Айзеке каждого.

Причины были. Во-первых, о здравости Айзека забеспокоились ещё до момента, когда Анри отменил ему долг – де Ла-Рени слишком долго тянул. Роза оставалась живой до последнего момента, и тогда Роберт, словно предчувствовав плачевный исход, выдвинул своё предложение взамен на неприкосновенность дочери.

Допустим, первая причина истратила свою значимость, но что было до второй...

Убитый Даниэль – факт, о котором Анри разговаривал наедине с Айзеком целый вечер после кровавого бала. Сереми выпытывал из старшего последователя всю возможную информацию, но едва ли с трудом дотронулся до правды: де Ла-Рени оставался непробиваем.

— Откуда у тебя был тот кинжал? – Анри сложил руки в замок перед собой и буравил взглядом потемневшее лицо Айзека.

— Он не мой.

— Это я понял. А чей тогда? – покровитель вздёрнул бровь, храня ярость в себе как метод воздействия на случай неразговорчивости.

— Я не знаю... — Айзек поднял полный непоколебимости взгляд на Анри.

— Где ты его нашёл? – терпение – редкое явление в природе главного охотника.

— В лесу. Его кто-то оставил. Ведьмы? – он задумался, отводя глаза и вспоминая. Затем мотнул головой: — Я никого не видел. Не знаю, чей он, но когда я попытался поднять находку, то обжёгся. Поэтому... держал её только в перчатках.

— Оружие похоже на ведьм, но...

— Они бы не стали подкидывать такое охотнику, — Анри согласно кивнул, когда Айзек завершил за него мысль.

Тишина ненадолго воздвигла стену между мужчинами: покровитель поднялся из-за стола, чтобы налить себе выпить, а Айзек всё не мог вычесть из памяти моменты того, как он...

— Зачем ты так изуродовал Даниэля? – наконец, Сереми задал тот вопрос, который интересовал его больше всего с позднего вечера. – Я знаю, что ты любишь оставлять, так сказать, авторский почерк. Понял бы, если это было на ведьме... Но Даниэль?

— Я потерял контроль, — пояснил Айзек, с содроганием вспоминая то, что осталось от Даниэля. Он как сейчас помнил: когда поднялся на ноги, оторвался от тела и вдруг увидел, что натворил, едва мог сдержать скупую слезу. Его затошнило от самого себя, и он сбежал с места преступления как самый настоящий трус. Пусть иного выбора не было, память помнила каждый отрывок увиденного результата, но стёрла пошаговую работу. – Это как... с ведьмами. Ненависть отключает рассудок, а когда просыпаешься, то уже видишь итог, совершённый своими руками...

— То есть ты хочешь сказать... — Анри всё это время слушал Айзека в глубокой задумчивости и теперь не скрывал недоумения на грани с отвращением, смотря на последователя. – Что убивал Даниэля, считая его демоном?

— Нет, просто... — Айзек запнулся вдруг, ведь ситуация была и вправду странной: охотник убил сородича так, будто врага. Яд посчитал неверным не того или же... мутировал?

— Как давно ты принимал новый раствор? – строго поинтересовался Анри, не сводя глаз с Айзека.

— Месяц назад, — соврал.

— Сегодня сделай снова, — голос не знал возражений. – И да, я понимаю, что ты сделал это не просто так. Ты поступил в кои то веки верно, поскольку, не соблюдя договор, мы пострадали бы больше.

— Я сделал так, как того требовал долг, — ответил как мантру, закон, завет. Как то, что отвечают всегда и везде, при любых обстоятельствах.

— Я горд тобой, Айзек, — Анри кивнул, а парень же не скрыл изумления. Он впервые слышал, как покровитель гордился им. Пусть Сереми не показывал эмоций, высказывая равнодушие всем видом, голос звучал на редкость тепло: — Ты всё сделал верно.

Однако даже похвальные слова не утолили у Айзека чувство вины, стыда и ужаса за содеянное.

— Даниэль... перестарался, — резюмировал кончину младшего последователя Анри, отмечая: — В последнее время я замечал, что он слишком активен, и ему некуда выплеснуть яд, бушующий в крови. Я не мог его удерживать, в конце концов, я ему не отец... — он выдержал тяжёлую паузу, но виноватым в смерти Даниэля себя точно не считал. – Похоже, это тот случай, когда концентрация яда в крови убивает охотника. Такое бывает...

— Где сейчас кинжал? – спросил Айзек, возвращая внимание Сереми к себе.

— Без понятия, — отозвался устало. – Думаю, полиция оставит улику себе... по-хорошему, его нужно уничтожить.

«Его нужно забрать», — мысли охотников разделялись.

Отпив янтарной жидкости, мистер Сереми выудил из картонной коробки сигару и прикурил от горящего фитиля свечи, выдыхая тёмный дым. Айзек молча поднялся из-за стола, желая пропустить пассивное курение мимо себя, но Анри вдруг обратился:

— Ко всему прочему... уедем мы из Сейлема вчетвером.

— Что? – парень порывисто обернулся и обомлел, едва веря в услышанное.

— Эрика Одли... — Сереми залился глубоким кашлем, а у Айзека язык онемел от нахлынувшего осознания. Ему вмиг стало понятно всё, и сердце защемило с такой силой, что захотелось вырвать его из груди в избежание воспоминаний и мыслей. – Я же рассказывал вам, что в её крови яд. Она его успешно пережила, правда, теперь ей нелегко, особенно при виде Розалины Морган... — мужчина вновь поспешно закашлялся, подавившись смехом. Айзек не показал и эмоции, однако внутри вмиг вспыхнул гнев по отношению к Анри. – Отец согласился, чтобы я забрал её дочь...

— Согласился? – резко перебил его Айзек, разворачиваясь на этот раз к собеседнику всем корпусом: — Какой человек в здравом уме согласиться отдать свою дочь или сына в чужие руки?

— Ты знаешь, что ей с нами будет лучше... — Анри был необкновенно милостлив и снисходителен, позволив себе не обратить внимания на грубую манеру Айзека. Отпив ещё немного алкоголя и затянувшись сигарой, словно мало ему было яда в крови, Сереми поднял на последователя убийственный взор: — Освоится у нас. Вы с Филиппом покажете ей залы, поля, позанимаетесь с ней. Отныне она проклята наравне с нами.

Айзек не выдерживал: его тело сотрясал жар, желудок выл, желая выплеснуть наружу и без того пустое содержимое, а в глаза лезли капли пота, скопившиеся на лбу проступившими испаринами. Ему было гадко, жутко и мерзко.

— Так к чему я это... — парень уже собирался выйти и схватился за ручку, но Анри продолжил, не замечая попыток Де Ла-Рени уйти. – Мы завтра последний день здесь, поэтому сходи к семейству Одли, поговори с Эрикой и с её отцом. Объясни, что у нас всё на так плохо, как ему кажется...

Айзек уже не слушал – буквально вылетел из съёмной комнаты покровителя пулей, чтобы не слышать ложь из отвратительных, едких уст покровителя.

Потому что нигде в мире не бывало хуже, чем в обществе охотников.

***

В поместье семьи Морган поселился мрак – иного названия всеобщему безмолвию и отчуждению никто бы дать не смел. После бала родители бесшумно вернулись к себе, убедившись, что Роза в порядке и видит десятый сон, — что было неправдой, ибо девушка не смыкала глаз всю ночь и лишь лежала, накрывшись одеялом по самую голову – ушли в спальню. Но той же ночью за Робертом приехали советники, сказав, что полиция ожидает мэра в Капитолии, и глава семейства в тот день так и не вернулся.

Наутро после бала Грета подняла на уши весь дом: приказала служанкам готовить завтрак, обед и ужин, а сама, вдруг почуявшая нечто нехорошее, отправилась к мистеру Берроузу, на быструю руку сготовив ему чёрный кофе. Адама в поместье не оказалось, и Маргарет удивилась отсутствию преподавателя, но лишними вопросами задаваться не стала, решившись дождаться Роберта до вечера, и взбодрилась напитком сама.

К обеду мачеха поняла, что падчерица пропустила завтрак и постыдно просыпала день в своей комнате. Долго думать женщине не пришлось: за считанные минуты она оказалась перед дверью и, как всегда прежде, стучать не думала.

Когда она безрезультатно несколько раз подряд попыталась толкнуть замок, чтобы зайти внутрь, злость за мгновение захлестнула мачеху.

— Ты там умерла?! – первое, что прокричала Грета в дверь. – Роза, ты время видела?!

Ответа не последовало. Даже спустя ещё с десяток нервных выкриков в сторону двери, запертой изнутри. Мачеха была в бешенстве – Розалина впервые позволяла себе такую вседозволенность!

За день мачехе не удалось достучаться до девушки, поэтому когда к вечеру вернулся глава семейства, уставший и изрядно потрёпанный, Грета не нашла ничего лучше, как вылить всё испорченное, — а таковым оно было у женщины постоянно – настроение.

— Куда подевался мистер Берроуз?! – восклицала она гневно, жестикулируя руками столь активно, что у Роберта в глазах свербело от резкости движений. – Он просто исчез, ничего не сказав! И дочь твоя целый день спит, Роберт! Что она себе позволяет?!

— Что значит «весь день спит»? – настороженно спросил отец, зацепившись за единственно важную для него мысль.

— То и значит! – яростно выпалила Грета: — Я стучала ей, кричала, а она ни звука мне в ответ! Что она там делает?! Молчит, заперлась изнутри, точно спит! Ну это же стыд!

Роберт её больше не слушал, лишь мысленно поблагодарил, что она осталась на первом этаже, когда он поднялся к комнате дочери. Замерев перед дверью, отец поднял руку и на секунды задумался, прислушиваясь...

Тишина. Да такая, что громкой казалась.

Отец стучать не стал: сердце сжалось, кровью облилось. Роберт помнил и осознавал, что со вчерашнего вечера они так и не говорили. Адам лишь вскользь сказал, что с Розой всё в порядке. Однако отцовское сердце болело – знало, что дочери плохо.

— Роза... — он позвал негромко – был уверен, она слышит его. – Пожалуйста, поговори со мной.

Никакого ответа не последовало. Роберт забеспокоился ещё сильней, приложился к двери телом, вкушая безмолвие, пытаясь уловить малейший звук, хотя бы намёк на него. Тщетно.

Морган старший терзался догадками того, что пришлось пережить Розалине тем вечером. Внутренности болели точно у дряхлого старика, пусть ему и было чуть меньше пятидесяти. Каждый нервный импульс поражал колкими ударами органы, особенно грудь, стреляя между рёбрами.

Роберту дурно было последние месяцы, но сейчас неизвестный недуг лишал его последней надежды на здоровое существование. От часа к часу мужчина чувствовал, как степенно расходовал себя, разваливался на кусочки. Бессилие затмевало все его возможности.

— Роза, прошу... — вновь обратился он в ровную поверхность холодной древесины. – Открой мне. Давай поговорим.

Когда Роберт примчал по первому зову в Капитолий, он явно не ожидал обнаружить там мёртвое тело. Узнав по рассказам и убедившись лично в том, что некто убил Даниэля Сереми – младшего из сыновей Анри, Морган старший лишился последних остатков веры в лучшее.

Он знал, что французы уедут через считанные дни. Однако чувствовал, что они заберут с собой больше, чем предполагалось изначально.

Самое важное в жизни Роберта – его дочь. Сокровенное и недосягаемое: никто не смел и пальцем её тронуть... И каковым родителем он был, осознавая, что, вероятно, Розалина стала прямой свидетельницей убийства Даниэля? Иной причины не выходить на разговор с кем бы то ни было у дочери отец не находил.

— Роза! – он чуть повысил голос: — Открой дверь, или я её выломлю!

— Оставь меня, пожалуйста, пап... — наконец, прозвучал тихий, поломанный голос по ту сторону.

Роберт смог выдохнуть. Успокоение понемногу расслабило его, но тревоги не убрало – он всё ещё желал видеть дочь, чтобы убедиться в её здравости наяву.

— Роза, давай поговорим, прошу тебя...

— Пожалуйста, пап... оставь меня... — повторила она снова.

«Упёртая».

— Почему ты не хочешь поговорить со мной? Ты чего-то боишься? – он подходил осторожно, но сам едва ли не взывал от отчаяния.

— Я устала, пап... — ему точно не показалось – прозвучал отчётливый всхлип. Болезненный для отца звук вновь сжал сердце в тисках. – Я хочу побыть одна. Со мной всё в порядке.

— Я знаю, что это не так... — на выдохе ответил он.

В этот момент Роберт ощутил своё бессилие как никогда раньше: он не мог состязаться с юностью дочери, с её эмоциональностью и чутким восприятием – своих хватало по горло. Прикрыв глаза, мужчина чуть мотнул головой, которую вмиг обуяло головокружением.

— Ты голодна, — не вопрос – утверждение: — Я принесу тебе поесть...

— Я ела, пап, — в голосе зазвучала живая уверенность, и Роберт не прознал в ней и толики притворства. – Правда. Я не голодна.

— Когда ты выйдешь, Роза? – усталость забирала последнее желание бороться.

— Завтра. Правда. Я выйду завтра, всё хорошо...

— Я дождусь тебя утром...

На той ноте их разговор закончился, и поутру Роберт в самом деле остался ждать, пока дочь спустится на завтрак. Бежали секунды, минуты. Прошло полчаса. Роберт поглядывал на часы с озабоченным беспокойством, пока Грета бесперебойно жужжала ему над ухом пустыми словами.

Отец решительно поднялся из-за стола, собираясь наведаться к дочери лично и запросто снести дверной замок. Однако не успев и шага сделать, Роберт застыл от прозвучавшего стука во входную дверь.

На пороге стоял Анри, при виде которого внутренности Роберта сжались, а от одной улыбки волосы на теле встали дыбом.

— Прошу прощения за столь раннее прибытие...

— Анри! – послышалось радостно-лицемерное позади Моргана старшего.

Пока Грета и Анри обменивались любезностями, и Сереми отказывался заходить внутрь, извиняясь и твердя о спешке, Роберт только и думал о Розе: «Почему она не выходит? Что с ней происходит? Я никак не могу помочь своей дочери?».

— Роберт, ты спишь? – вытянула его из глубоких дум Грета, и Морган очнулся, завидев неприятную, скользкую ухмылку на губах Сереми.

— Не гневайся, Грета. Мэр за последние дни много повидал... — однако Роберту оказанная защита по нраву не пришлась, и он насупился, с досадой глядя на Анри.

— Постоянно он спит! Как дочь его, вся в отца! – Моргану за секунду захотелось обернуться и впервые в жизни ударить женщину – так сильно она надоела ему своим языком.

— Роза не в порядке? – тут же ухватился за слово Анри, и Роберт немедля пресёк:

— Всё нормально, — мужчины сцепились взглядами, не впитавших добрых намерений. Прожевав сложный момент, Роберт прервал недолгую тишину первым: — Зачем ты пришёл?

— Я по очень важному делу, — заговорил Анри, придавая своей фигуре чрезмерно напыщенный вид. – Просматривал твои бумаги накануне и обнаружил, что утеряна самая важная информация.

Это не к добру. Ой как не к добру!

Роберта прошиб холодный пот.

— Ты уверен? – он держался как можно убедительней, не подавая и виду, что не на шутку перепугался заявлению Анри: — Вся информация должна быть у тебя.

— Но это не так, — покровитель французской делегации не утаивал деталей от Греты: — Списка с именами нет.

— Списка с именами? – ожидаемо заинтересовалась Грета, суя нос туда, куда не просили. – Мальчики, кого вы вынюхиваете?

— Поверь мне, Грета, мы спасём твою жизнь, если твой супруг найдёт этот заветный список...

Ухмылка Сереми не предвещала ничего хорошего. Роберт понимал, что жизнь снова лишает его права на выбор.

— Хорошо, — отозвался сухо: — Подожди, пока я оденусь. Я довезу нас до Капитолия.

***

Температура в четырёх стенах возросла до пределов, когда находится в комнате было невозможно. Только не Розалине.

Девушка взмокла, откинувшись спиной о ледяную дверь, но ничто не помогало ей остудиться. Мысли кружили в сознании роем назойливых мух, от которых избавиться было нельзя. Они гудели, жужжали, раздражали и неистово кричали ей в уши, и перепонки изнывали от фантомных, выдуманных разумом звуков.

«Я не схожу с ума» — говоря себе, знала – это первый признак обратного.

Комната то была просторной, как и всю её жизнь, то вдруг сужалась до таких мизерных размеров, что Роза невольно вся сжималась, прирастая к полу так, чтобы стены не раздавили её давлением. Рассудок мутнел, в глазах поспешно темнело, а желудок изнывал от боли – она не ела второй день. Правда, казалось, что и боли любые были ненастоящими, придуманными ей самой. Ведь всё что она делала – было для неё самой, не так ли?

Для кого изводила себя? Для кого страдала в четырёх стенах без права на освобождение? Для кого тонула в собственных слезах, вылезающих наружу всякий раз при всплывающих отрывках в памяти? Для кого думала о том, что с ней происходило и будет? Для кого жалела саму себя, не зная, что делать дальше?

Для самой же себя.

Рефлексия в какой-то момент взывала к злобе, и тогда воцарялся сущий кошмар...

— Нет! Нет! Нет!

Роза вскочила на ноги, завидев, как её разгорячённые ладони истончают тонкие языки пламени. Они возникали в случае, когда девушку настигала неконтролируемая злоба или даже ненависть. Они не поддавались никакому контролю.

— Нет... Господь... за что...

Она метнулась к кровати, сжав ладони в кулаки, чтобы ненароком не задеть ничего в комнате. Прежде девушка успела это сделать – вспыхнуло одеяло. Ожившего кошмара с головой хватило, чтобы не повторять прошлых ошибок. Но остановить сумасшествие Розалина не могла – оно шло своим чередом, жестоко и беспощадно расставляя свои порядки и правила.

Роза не могла ужиться с мыслью, что она сходила с ума. Не могла найти подхода к тому, что творилось с ней самой. Не знала, к кому обратиться... Все оставили её в одно мгновение. И даже Адам – тот, кто привёл её к настоящему сумасшествию – бросил её одну с серьёзной, смертельной проблемой. Она не справлялась со своими силами. Это нечто внутри неё... оно было больше её возможностей и её самой. Розалина пыталась даже договориться с собой, но это было явно из разряда: «Не я беру себя в руки – руки берут в себя меня».

Однако сейчас, резко опустив ладони в набранную из цветочных ваз воду, она остудила возникший ужас на пальцах и отдёрнулась, наскоро соображая, что могло помочь... В голову, как назло, ни шло ни единой мысли.

Этим утром она должна была выйти к отцу, но снисхождения так и не состоялось, в прямом и переносном смысле. Роза всю ночь ждала, пока рвение огня из её ладоней прекратиться, и к утру так и не смогла выявить успеха.

Оно было сильнее.

Заплакав от собственного бессилия вновь, девушка в бреду от высокой температуры качнулась в сторону и за секунду провалилась в неизвестность, в реальности падая на мягкую кровать.

А в нереальности оказываясь в совершенно ином месте, Роза обращала взор к далёкому, высокому небосводу и замирала, не веря в происходящее. Небо заволокло алым, невообразимых размеров пламенем, искрящим и точно убийственным. Кому принадлежал этот огонь – гнев его был неумолим. Некто желал изжечь весь мир и всё живое, и истинный апокалипсис не пугал, а напрочь уничтожал разумные мысли и желание что-либо делать, ведь любое существование отныне бессмысленно перед адом, воцарившимся вместо привычного мира людей.

Стенания чьих-то голос оглашали умирающий мир. Розалина только мысленно молилась, не сводя потерянного взора с пламенного неба:

«Господь, прекрати мои кошмары...».