Вереск огня

Это какое-то сумасшествие – никак иначе обозначить то, что творилось у Розы на глазах, и то, что выворачивало внутренности наизнанку, скрежетом когтей по сердцу раздаваясь в ушах, девушка не могла. Адам, секундами ранее ласкающий цветок подавно зачахшей белой розы пальцами, обхватил упругий, зазеленевший стебель и вынул цветок из вазочки, демонстрируя Розалине распустившийся бутон. Девушка не верила увиденному. Она посмотрела на мужчину с толикой нездорового удовольствия.

— Где вы его прятали? – Адам, почему-то, не был готов к подобному вопросу, и в его лице враз показались недоумение и растерянность. Он в непонимании выгнул бровь, а Роза, ведомая чувством страха и старавшаяся его подавить, начинала злиться: — Что это за фокусы, мистер Берроуз? Когда вы купили ещё один цветок?

— Вы застали меня за поздним чтением и приступили к допросу. Я даже не знаю, когда мог успеть это сделать? – преподаватель осуждающе прищурился к ученице – обоюдное недоверие витало в воздухе, исходимое от них по отношению друг к другу. Адам вскинул голову, через время вдумчиво кивнул своим мыслям, не сводя глаз с Розы в ответ: — Считаете меня обманщиком?

— Иначе какое название дать этим авантюрам? – вспылила она, вскидывая руки и указывая на белый бутон розы в руках мужчины.

— Хорошо...

Адам поднял ладонь над бутоном. Не разрывая зрительного контакта, он изобразил несколько кругов в воздухе над цветком, и Роза вмиг лишилась дара речи: роза в руках мужчины поспешно умирала, безжизненностью выкрашивая белоснежные лепестки, иссыхая и превращаясь в то, чем оно было ранее, долгими месяцами стояло на окне девушки.

Цветок, только что живой, завял на глазах девушки.

— Как... — только вымолвила на полувыдохе, сумасшедше разглядывая цветок, а после приковывая внимание к Адаму. – Что это такое?

Он ответил спокойно:

— Магия.

Розалин повела головой, умалишённо разглядывая феномен. Нет, не могло такого быть. В природе не бывало, чтобы какой-нибудь человек запросто оживлял цветы и мгновенно убивал их, стирая счётчик времени, отведённый року. Не бывало так, чтобы нечто было сильнее законов мира, провозглашённых миллиардами лет эволюций!

Она смотрела на Адама, сомневаясь в здравости своих же знаний.

— Я... умерла? – спросила тихо, чересчур неуверенно, на что Адам болезненно изогнул брови.

— Не говори так! – со всей строгостью отсёк он, мотая головой: — Ты чудом осталась жива! – мужчина вернул иссохшую розу на окно и схватил девушку за руки, приближая к себе и заглядывая не в глаза – в душу. – Ты пережила страшное – я не пожелал бы и врагу испытать такого! Но пойми... — глаза Розы наполнились пеленой солёности: Адам словно вытягивал из неё всю дурь, заменяя её покоем и трезвостью, знанием: — Ты не избежала бы этого... рано или поздно, ты бы узнала об этом. И единственное, о чём я жалею... — его голос, надтреснутый, хриплый и тихий отзывался в ней неприятным трепетом. Адам прошептал: — Что ты узнала обо всём таким ужасным способом.

В любом случае, Адам и Авила признавали своё поражение – они не смогли в полной мере защитить девушку.

— Кто вы? – после долгой, изнуряющей тишины спросила Роза.

Адам поднял на неё взгляд, полный серьёзности и сожаления. Она догадывалась.

— Мы не простые люди, — кивнул он, меняясь в эмоциях, становясь холодным и непробиваемым. – Так же, как и французы. Но мы не навредим вам.

Розе не хватало воздуха. Она открыла рот, пока слёзы безмолвно стекали по лицу, и не произносила ни звука. Из неё словно разом выбили все силы.

— Кто я?.. – спросила, вернув потерянный, заплаканный взгляд к мужчине.

Грусть подкосила выражение его лица. Вмиг переменилось всё, и прошлая жизнь Розы отныне не имела смысла:

— Вы потомственная ведьма. Французы, в том числе Айзек – охотники. Они приехали за вами... чтобы убить...

***

Роберт и Грета успешно потеряли Розу во время бала, и не менее удачно подняли шум чуть ли не на весь Сейлем, чтобы найти дочь. Правда, полиции искать долго не пришлось – девушка обнаружилась дома благодаря Адаму, встретившему родителей Розы с нескрываемым беспокойством.

Преподаватель заверил опекунов в том, что Розалина в безопасности. На вопросы о самочувствии девушки он отвечал коротко: «Ей не здоровится». Родители смогли выяснить, что дочь вернулась домой по причине обуявших её тошноты и слабости, а помог ей добраться до поместья...

— Айзек Сереми? – уточнил Роберт, глядя на Адама с великим ужасом.

— Я забрал её из его рук, — кивнул Адам.

Конечно, он лгал. Однако иного пути скрыть правду, которую нельзя было знать остальным, не было: люди, даже близкие, не должны ведать о жизни, бывшей испокон веков секретом. Адам не сомневался насчёт Греты: женщина не славила умом и рассмотрением повседневных вещей под другим углом, а вот Роберт вызывал у самого Берроуза ряд вопросов.

Старший Морган явно не оценил того, что Айзек оставался с Розой наедине.

— Где Роза? – непоколебимо спросил отец.

— У себя, — ответил сухо Адам. – Она давно уснула. Не тревожьте её.

Роберт неоднозначно кивнул. Задумчиво осмотрел собственный дом, словно впервые оказался здесь. Вдруг обратился к супруге:

— Маргарет, не могла бы ты оставить нас? – Грета глянула на Роберта с явным непониманием.

— Вы от меня что-то скрываете? – она мгновенно попыталась обозначить свою значимость в присутствии, но отец Розы пресёк её ответной грубостью:

— Иди к себе, Грета. Не до тебя сейчас.

Она не скрыла поражения, изобразила подлинное удивление, будто её ненароком ранили словом. Однако мачеха времени даром не теряла: вскинув подбородок и отразив задетое эго в метающих молнии глазах, женщина громкими шагами засеменила на второй этаж поместья. Когда её каблуки поутихли, а удар дверью означал возможность обсудить всё нужное, Роберт вновь посмотрел на Адама.

— Что произошло?

Интонация звучала грозно, раздражённо, и Адаму вмиг передались эмоции отца девушки.

— Разве не я должен задавать этот вопрос вам? – спросил вдруг преподаватель, ставя главу семейства Морган в тупик. – Где были вы, когда Розалине требовалась помощь?

— Ей кто-то навредил? – тревога отца обнажилась, стирая неприступную видимость. Роберт выглядел жалким, и Адам презрительно скривился, глядя на мужчину.

— Нет, — соврал. Выдержав страшную для родителя паузу, Берроуз разочарованно отметил: — Я не собираюсь лезть в ваши отношения с дочерью, но хочу дать лишь один совет... — Роберт не утаивал недоумения. – Вы неправильно расставляете приоритеты, мистер Морган.

Отсеяв громкие рассуждения и мрачные помыслы, Адам не проронил больше и слова и развернулся, намереваясь идти прочь. Однако Роберт схватился за ткань его рукава, вынуждая остановиться.

— А у меня был выбор, Адам?

Вопрос нисколько не озадачил Берроуза. Отдёрнув руку от мужчины, он выпрямился и с нескрываемым сожалением ответил:

— Да, — и добавил то, что повторно раздалось громкостью в голове Моргана: — Семнадцать лет назад.

Роберт побледнел. Мужчина, наконец, обнажился со всем поличным: его поймали за пугающую причину прошлого, из-за которой Сейлем вновь настиг переполох. Его взяли за то, что было сокровенным.

— Вы не можете обвинять меня в том, чего не знаете, мистер Берроуз! – воскликнул Морган, кривясь в гневе. Адам лишь горестно усмехнулся.

— Не могу, — ответил спокойно, по обыкновению просто добивая: — Ваша дочь может.

Преподаватель Розы ещё недолго задержался на месте, прежде чем сделать шаг назад, к выходу из дома. Роберт не скрывал отчаяния от захлестнувшей злости, вызванной несправедливостью и из-за его допущенных в прошлом ошибок.

— Я поступал по совести, Адам! – отец сразу понял, кто таков Берроуз, но не смел ему возразить. Он догадывался об этом с самого сентября, когда Адам являлся к Розе не то что учителем, не то неким опекуном, и даже новым отцом. Роберт глубоко внутри ревновал, но молчал, а теперь не мог остановить поток, изливавшийся из него болью: — Я делал так, как мне велела жизнь!

— Жизнь? – Адам снял своё пальто с крючка, мрачно усмехаясь: — Или охотники?

Роберт покраснел в ярости.

— Вы и понятия не имеете, о чём говорите!

— Поверьте, имею, — спокойно отозвался Берроуз, натягивая на себя верхнюю одежду. – Вы испугались за собственную жизнь, и сделали всё, чтобы защитить себя.

— Я защищал свою дочь! – в воздухе распространилось удушающее чувство гнева.

— Если бы это было так... — Адам, одевшись, обернулся к мистеру Моргану и наградил его презрительным взглядом. – Вы бы оставили её с матерью.

— Моя Роза не...

— Вы ошиблись, — перебил Адам, вмиг потрясая Роберта. Завидев шок, отразивжийся на лице рослого мужчины, Берроуз вновь не мог скрыть грустной усмешки: — Серьёзно? Вы питали надежды, что её обойдёт этот рок?

Отец Розалины потерял голос.

— Вы подписывали договор с охотниками, чтобы перестраховаться? Думали, что вы умный, а они глупые, приехали по ошибке, посчитав вашу дочь неверной? – Адам буквально стегал его плетьми, больно, по самому сердцу, разбивающемуся в агонии. – Мне вас жаль. Но куда больше мне жаль вашу дочь, потому что она слишком долго жила во лжи собственного отца.

Берроуз подплыл к двери, больше не собираясь тратить времени на пустые разговоры.

— Куда вы, Адам? – зацепился за него Роберт осипшип голосом.

— Я должен помочь сестре, — отозвался устало. – Она в опасности, и... мистер Морган, — он на секунду обернулся на потерянного человека, застывшего посреди своего же дома. – Я больше не вернусь. Позаботьтесь о Розе за меня.

Однако Роберт не мог отпустить Адама, не спросив главного:

— Она жива? – и Адам сразу понял, о ком шла речь.

Он вымолвил то, что стало для Роберта убийственно тяжёлым:

— Агнесс никогда не простит вас, Роберт.

И Адам ушёл навсегда, оставляя Моргана старшего наедине с ужасами, которые, как ему думалось все эти годы, пока он растил любимую, единственную дочь, оставили его в покое...

***

Сердце судорожно стучало, вырывалось из груди вместе с громкими вдохами через рот. Ноги не поспевали за биением сердца, а глаза застилала пелена солёной влаги. Даже в ночи радужки светили зеленью, такой неестественной и яркой, что впечатление складывалось несомненное – в бегах находился вовсе не человек.

Деревья и раскинувшиеся кроны били по лицу, но Авила не смела и глаз сомкнуть, в бегах забывая собственное имя. Холодный воздух стал горячим – температура леса возросла за считанные секунды, помещая пристанище нечисти в адское пекло. Таково было влияние страха – чувство убивало все здравые помыслы, превращая реальность в хаос.

Позади раздался оглушающий выстрел, и пуля со свистом пронеслась мимо Авилы. Женщина, захлебнувшись слезами, юркнула за дерево, а после припала всем телом к земле, пачкаясь в грязи и после зимней слякоти. Она лишь желала, чтобы никто не почуял её здесь, прикованную к холодной почве, и усилием воли подавила в себе страх.

Тщетно – некто, Авила ощущала, подкрадывался к ней ближе.

— Выходи, — преследователь предупреждал: — Или я найду тебя сам.

Чтобы не всхлипнуть, женщина прижала ладонь ко рту. Второй нащупав в районе груди горячую, бьющую ключом кровь от свежей раны, она всё-таки не смогла подавить стона, зажмурившись от боли.

— Не взывай к моей жалости, сука, — зарычал утробно он, следуя за ней точно по пятам, оставленным в бегах, и по страху, заклокотавшему в женщине вновь. – Я убью тебя! И никакие молитвы Дьяволу тебя не спасут!

Авила поняла, что у неё не осталось и шанса. Верно говорил ей отец: решив защитить кого-то, готовься к тому, что нападут и на тебя.

Только вот причина, по которой Авила находилась на волоске от смерти, сбегала с бала сломя голову. Женщина знала, что она бежит туда, где будет в безопасности, если бы не одно но...

За ней нацелился охотник, которого Авила, долго не думая, перехватила на себя.

Теперь женщине оставалось дожидаться собственной кончины.

«Чёрт бы побрал эту огненную дочку!» — однако, Авила нисколько не питала ненависти к Розе, а даже наоборот – она волновалась за неё как за свою, потому что так, по сути, и было. Потому что все они связаны, и никто не смеет предать другого – они одна большая семья.

Мысль о семье сжала сердце, облившееся кровью. «Где ты, Адам?» — надежда вспыхнула на задворках поспешно потухающего сознания, стоило Авиле вспомнить о брате.

Когда женщину резко схватили за плечи и в два счёта оторвали от земли, ставя на ноги, Авила едва подавила в себе истошный крик, тут же завидев Адама, прижавшего сестру к дереву и накрывшего её рот увесистой ладонью.

«Лёгок на помине», — брат ощутил, как под его ладонью разрастается нервная улыбка после долгой, изматывающей за ней погони. Увидел, как засияли её глаза при его виде, и как утраченные силы вместе с надеждой возвращаются к сестре.

Адам осторожно кивнул Авиле, но её восторга сложившейся ситуацией явно не разделял, пребывая в тщедушном напряжении.

— Где ты, животное? – вновь раздалось рычание охотника, заплутавшего в деревьях поблизости в поисках жертвы. – Прячешься, тварь? Ты ответишь за то, что ты сделала!

По всей видимости, Авила нанесла серьёзное увечье охотнику, за что не на шутку разгневала его.

Адам, недолго думая, обернулся назад и вновь кивнул, словно в пустоту. Как бы не так: его молчаливый знак оказался понятым в одночасье.

В спину охотника в ту же секунду ударил ветровой вихрь, откидывая парня к дереву. Приложившись всем укладом, он свалился наземь и протяжно застонал наравне с ругательствами:

— Тварь! – злоба в голосе притупилась и уступила исступлению: — Когда только успела остальных созвать?!

Его отчаянный возглас потонул в последовавших завываниях ветра, которые едва ли позволили охотнику подняться на ноги, сотрясая тело мощными порывами. Следом земля издала предупреждающий вой и сотряслась, вынуждая парня замереть с испуганным лицом и наблюдать, как к его ногам тянутся корни деревьев, вырывавшиеся из-под земли наружу. Охотник за считанные секунды оказался повержен: листья на кронах превратились в лианы, а сучья в настоящие цепи – силы природы окружили его, вынуждая повалиться с ног заново, но на этот раз ненадолго.

Тело преследователя оторвалось от земли, удерживаемое нечистыми силами, и повисло вниз головой.

— Отпустите меня, демоны! – кричать становилось сложнее, а сучья стянули его грудную клетку с мощью, лишая притока дыхания.

Когда охотник оказался обезоружен, из-за деревьев показались с десятка фигур, принявших участие в задержании врага. Наконец, на свет вышли и Адам с Авилой, которую брат чуть придерживал за плечи, чтобы сестра не потеряла равновесие.

— Явились не запылились... — злостно огрызнулся на них повисший вниз головой парень, истязая колдунов одними тёмными зрачками. – Шерочка с машерочкой. Как ты вовремя проснулся, Берроуз.

— Я никогда не сплю, — лёгкое отступление послужило проявившейся едкой улыбке на лице охотника, но Адам оставался неотвратим: — Яд не даёт тебе покоя? Не можешь сосуществовать с ним?

— Стоит признать, что я не молюсь Дьяволу, — ухмыльнулся парень, висевший верх тормашками. – И искореняю демонический род. А ты мне помешал.

— Рад слышать, — холодно отозвался Адам.

— Отпустите меня, твари!

Секунды не прошло, как яд взыграл в охотнике с новой силой. Рассмотрев лицо парня, Адам в момент узнал в нём молодого Филиппа, приспешника Анри Сереми, и вдруг скривился, но вовсе не в отвращении.

— Для твоего же блага, мы не станем этого делать, — ровно ответил Берроуз, смотря на Филиппа с некоторым сочувствием. – Ты не отдаёшь себе отчёта.

— Я отдаю.

Неожиданно возникший из темноты голос заставил Авилу подпрыгнуть на месте, а Адама напрячься наравне с остальными ведьмами, застывшими в готовности в отдалении брата и сестры Берроуз. Не стоило быть опытным ведуном, чтобы с лёгкостью догадаться, кто именно вышел на след Филиппа и Авилы в лесу.

Адам неотрывно наблюдал за Айзеком, выходящим из леса и останавливающегося на расстоянии нескольких метров от брата.

— Отдайте мне Филиппа, и мы разойдёмся с миром, — проговорил старший охотник столь уверенно, что у Авилы отвисла челюсть.

— Что ты такое предлагаешь, Айзек?! – взревел Филипп, не ожидавшего подобного исхода событий, и уж тем более не собиравшегося терпеть бессилие и унижение перед демоническими отродьями. – Ты в своём уме?

— Молчи, — ему даже не приходилось повышать голос, чтобы затыкать кого бы то ни было. Всё внимание Айзека было приковано только к Адаму, в настоящий момент вершившему будущую судьбу Филиппа.

— На каком основании ты выдвигаешь свои условия, охотник? – поинтересовалась деловито Авила, с открытым презрением встречая взгляд пришедшего.

Однако, Адам знал, что основания у Айзека были.

— Мы не причиним вам и вашему роду вреда, — непоколебимо резюмировал старший охотник, вновь возвращая взор к брату Берроуз. – Я ручаюсь за Филиппа.

— И мы должны поверить тебе на слово? – Авила сощурилась в отвращении и поморщилась, возвращая ладонь на кровоточащую грудь. Она подобралась и вскинула подбородок: — Твои братцы уже дважды подстрелили меня. Покуда мне знать, что ты не сделаешь это трижды?

— Мне жаль, Авила, — обратился к ней Айзек со всей напыщенностью и строгостью, подавляя в груди вспыхнувшую неприязнь по отношению не столько к ведунам, сколько к самому себе. – Мы больше не навредим вам.

— Скажи это своему брату! – громко отозвалась она, указывая на повисшего головой вниз Филиппа. – Если бы не я, умерла бы Розалина! У вас ни совести, ни чести нападать на тех, кто слаб и ничего не знает!

Айзека бросило в жар при упоминании Розы.

— Это правда? – на этот раз старшему охотнику не удалось скрыть эмоции: брови сдвинулись на переносице, хмурясь, а голубые глаза наполнились злобой. – Ты хотел убить её, Филипп?

Средний брат протяжно простонал.

— Брат, ну ты хотя бы не слушай этих демонов! Они тебе зубы заговаривают!

— Ага, как же?! – воскликнула яростно Авила, сверкая зеленью глаз. – Ты видел, как она бежит, и за ней погнаться хотел!

— Ничего я не хотел, срань ты Дьявольская! – вскричал грубость Филипп. Авила, оскорблённая подобной резкостью, на миг осеклась и неосознанно вжалась в Адама, пока пойманный в ведьмовские оковы продолжал: — Я ни черта не понял, когда она выбежала оттуда, как угорелая! Понеслась куда-то, ничего не слыша! Я хотел её остановить, видел, чувствовал, что с ней что-то стряслось! А ты меня кипятком по голове обдала, ведьма! – но последнее слово вовсе не звучало уколом для Авилы.

— То есть, ты не хотел причинить вреда Розалине Морган? – вмешался, наконец, Адам, уточняя необходимый факт.

— Вы с ума сошли?! – взревел на секунду: — Мне бы Анри голову оторвал! Он же договор с Морганом подписал, чтобы мы его дочку и пальцем не тронули!

Впрочем, ведьмы об этом осведомлены заведомо были, однако в нетрезвости французских умов сомневались даже после заклятого договора. По этой причине Авила пренебрегать силами не стала, завидев тогда, что Филипп мог рвануть за Морган, да и, не позволь Господь, оставить после юной мисс лишь мокрый след.

— Кажется, у нас возникли недопонимания, — подал голос Айзек, вновь перенимая внимание ведунов на себя. Адам задумчиво наблюдал за последующими действиями и словами, которыми старший охотник не собирался раскидываться попусту – это вызывало безоговорочное уважение, пусть и Берроуз никогда бы этого не признал. – Я понимаю ваши сомнения и взываю к вашему милосердию... — брови Авилы взмыли вверх в изумлении, Айзеку же хотелось промыть рот с мылом после унизительных просьб: — Отпустите Филиппа, и мы уйдём. Не тронем вас и не приблизимся к Морган.

С секунды на секунду повисло грозное молчание. Охотники не двигались, ведьмы пребывали в глубокой задумчивости, выслушав врагов и сделав определённые выводы.

Единственный, кому не хватало понимания общей картины, был Адам, но он, по неведомой причине проникшись словами Айзека, лилейно заговорил:

— Я думаю, что... — но Авила, словно ощутив неверные намерения брата, вмиг вмешалась и подытожила:

— Отпустим мы вас, уедете вы, и что дальше? – женщина оставалась непреклонна и буравила злым взглядом старшего охотника. – Вы вернётесь сюда, чтобы вновь терроризировать нас! Коли нам выпала возможность, мы должны воспользоваться ей!

Глаза Айзека недобро сверкнули.

— Убьёте моего брата? – но звучало это вовсе не вопросом, а явной угрозой.

— Тебя не тронем, — заверила его Авила и подняла руку, в следующий момент собираясь добить Филиппа без особых усилий. Айзек не сомневался – ведьмы способны убивать, не марая руки. Берроуз только на миг задержалась, чтобы сказать: — Уедете втроём: ты, младший и ваш покровитель...

— Младший мёртв, — резко выпалил Айзек.

Авила в тот же момент застыла и руку опустила, не веря в услышанное. Она ошалело смотрела на старшего охотника наравне с Адамом, который, предвиделось, нисколько не шокировался озвученному.

— Я убил его, — поспешно присовокупил Айзек, потупив взгляд куда-то в сторону.

— Что?.. – прозвучало тихое с уст Филиппа. – Что ты сделал?..

— Быть такого не может, — Авила замотала головой в непонимании, не сводя глаз с Айзека, за мгновения ставшим настолько отчуждённым и мрачным, что, казалось, он молвил им правду. – Ты убил своего брата?

— Он мне не брат, — сухо поправил Айзек, возвращая пронизтельный взор к Авиле. – И да, я его убил. Потому что он намеревался убить Розалину Морган.

— Твою мать... — отреагировал скупым ругательством Филипп, безвольно повисая в листве и сучьях вниз головой и закрывая глаза будто в неожиданно настигшей головной боли.

— Ты спас Розе жизнь? – Авила широко распахнула глаза, наблюдая за эмоциями Айзека с подлинным сочувствием.

Однако, её вопрос француз оставил без ответа. Он только посмотрел на Адама, вид которого впитал всю ту же неотвратимость, что и была в остальных ведунах. Правда, в глазах мужчины Айзек без сомнений увидел неозученное одобрение.

— Айзек, ты меня прости, конечно, но ты такой идиот, каких в жизни ещё сыскать надо! – возгласы Филиппа слышались где-то далеко: Айзек пребывал глубоко в себе, насилуя собственное нутро короткими: «Убийца; упырь; моральный урод» — что ему было совершенно всё равно на стороннее: — Душевнобольной! Убить того, с кем знаком не первый год, ради той, кого совсем не знаешь! Это насколько свихнуться надо?!

— Я только не понимаю одного, де Ла-Рени... — обращение Адама Берроуза вытянуло охотника из череды повторяющихся кошмаров, и он посмотрел на мужчину отчуждённо, явно находясь не в себе. Бывшего преподавателя Розы не остановило тревожное состояние француза: — Что связывает тебя и Розалину Морган?

— Долг, — не задумываясь, ответил он. Затем нахмурился, скривившись в неприязни: — Это имеет значение?

— Не представляешь, какое... — задумчиво протянул Адам, не убирая проницательных глаз от Айзека.

— Если вы всё узнали и поняли... — французу же хотелось закончить неприятную для него беседу как можно скорее. – Вы отпустите нас?

Ответа не последовало. Лишь один раз моргнув, Айзек больше не увидел ведунов, а Филипп, освобождённый от оков природы, упал спиной на землю и застонал.

— Какой же сюр... — разошёлся в протяжных звуках парень, обретая возможность снова дышать.

Айзека же не покидал вопрос Берроуза, подкреплённый нездоровым интересом.

Что связывало Айзека и Розалину Морган? Несомненно, долг, который Айзек так и не выполнил перед отъездом из Сейлема.

Но помимо долга их связывало нечто другое. Иррациональное и больное, оттого и оставленное Айзеком в тайне ото всех. Он убил Даниэля не по причине заключенного договора, а потому, что не мог представить своё существование после...

Что бы он чувствовал, если Розы за мгновения не стало? И чувствовал бы вообще?

Благодаря ей Айзек вспомнил, что такое чувства, живые, настоящие как у людей, и сохранить жизнь Розе было важнее всяких договоров и тем более долгов, навязанных кровью и ядом.

Чувства к ней долгое время брали верх над ядом в его крови. И где-то внутри была надежда, что яд будет побеждён. Только надежда тлела... и неизвестно, как скоро за ней начнут прогорать и чувства, вспыхнувшие по отношению к ведьме столь неправильно и неожиданно в жизни охотника.

Иррациональное. Больное. Сокровенное, потому что особенное. Даже если чувства исчезнут, Айзек навсегда сохранит их отблеск в памяти. Всё связанное с Розой было особенным. И она была для него... особенной.

***

«Роза.

Ты не знала, сколько времени я мучался вопросом о тебе.

Когда я приехал в Сейлем, в моей голове было чёткое понимание – я должен выполнить свой долг. Мой долг – это твоя смерть. И я должен был убить тебя.

Всю свою жизнь. Я мучался, не спал ночами и видел тебя, приходившую ко мне во сне явью. Ты была... не такой, как мне описывали. Все охотники, особенно покровители, вбивают нам в голову, что ведьмы – порождения Дьявола. Но каждый раз встречая тебя во сне, я смотрел на тебя и не понимал, как ты можешь быть рождена тёмными силами? Твоя улыбка порождала во мне радость, голос утолял все муки и боли, а твой лик был таким светлым, что я успел выучить его наизусть.

Повстречав тебя наяву, я знал, что это ты. Ты ни разу не заставила меня усомниться, что в тебе нет этого нечто, за что лишают права на жизнь. Ты совсем молода, никогда не желала никому зла и только в начале своего пути. Разве за такое убивают, Роза?

Я не знаю, почему яд во мне выбрал тебя. По каким причинам он посчитал, что ты станешь моей ведьмой. Что ты станешь моей судьбой.

После первой встречи с тобой, я понял, что не желаю тебе такой участи. Я начал бороться с ядом внутри с себя. Когда ты увидела порезы на моих руках, ты спросила, что за зверь меня ранил. Я ответил, что это был я. Вместе с кровью, которую выпускаю через порезы, я вывожу яд из своего тела. Недостаточно, чтобы избавиться от него навсегда, но приемлемо, чтобы ненависть не застилала мне глаза при твоём присутствии.

Иногда яд побеждал меня, это было пару раз. Когда я впервые признался тебе в симпатии, и когда провожал тебя после стрельбы. Второй раз был опаснее – я чуть не напал тебя. С того момента я выпускал яд чаще, и мне становилось легче дышать.

Я посчитал, что сопротивление яду внутри себя – это путь к свободе. Но сейчас я понимаю, что так не должно быть. Я охотник, Роза, и моя задача убивать таких, как ты.

То, что происходит со мной, с тобой... происходит с нами – это неправильно. Это болезнь. Противоречие всему естественному, всем законам природы. Ты создана, чтобы бояться меня, а я, чтобы убить тебя. Но в какой-то момент ты не заметила, как переступила через неосознанный страх, и оказалась ко мне слишком близко, а я не захотел, чтобы ты умерла, и возжелал этой близости в ответ.

Это не поддаётся никаким объяснениям, но одно ясно, что мы подвержены болезни. Наши отношения... чувства – это болезнь. Они исключены из всех законов природы.

Мне необходимо уехать, чтобы мы больше никогда не встретились. Не могу представить, как бы я жил, если бы позволил себе совершить ужасное с тобой, если бы яд надо мной всё-таки одержал победу. Я уеду, и нам станет легче. Тебе станет легче.

Ты спрашивала меня, свободен ли я. Нет, я навсегда пленник яда внутри себя. Мне не избавиться от оков и не выйти из ненависти, пусть я и не был рождён таким, а стал.

Но рядом с тобой я чувствовал свободу. Я тянулся к освобождению и хотел верить, что найду с тобой то, что потерял. И когда казалось, что я совсем близко к этому, то я возвращался с небес на землю, потому что мы никогда не сможем быть вместе.

Наш рок – быть врагами и ненавидеть друг друга.

Но я хочу остаться твоим другом, Роза.

Береги себя... Спасибо и прости».

Роза на минуты забыла, как дышать. Она отняла дрожащий взгляд от записки, прикрыла свинцовые веки и коснулась их пальцами, ощущая, как из-под них в секунду устремляются горячие слёзы, обжигая огнём щёки. Задохнувшись в безжалостно захлестнувшей волне эмоций, Морган откинула исписанный лист на кровать и накрыла лицо ладонями, едва ли не взвыв от страданий.

«Это всё правда!» — она понимала, что не сходила с ума – это мир был одним сплошным перевёртышем. – «Охотники, ведьмы, магия!..» — болезненный вздох сорвался с губ – лёгкие наполнились спёртым, сухим воздухом. Дышать всё ещё было невыносимо больно: — «Я никогда бы не подумала, что Айзек... должен был убить меня...» — потерянный взгляд зацепился за письмо, останавливаясь, и вытянул оттуда строчки, повторившиеся в голове осознанием: — «Как долго он не убивал меня? С самого сентября и по сегодня. Я ведьма, обещанная ему судьбой, по долгу яда. И он не убивал меня!» — её кошмарило – разве такое возможно?

Айзек верно написал ей, что это неправильно, что это болезнь. То, что они испытывали друг к другу – ошибка. Но разве природа ошибается, награждая всё живое чувствами, или жизнь, как говорится, давая каждой твари по паре?..

Как оказалось, даже природа ошибается в своих отродьях, а жизнь любила посмеяться над ними, уродуя болезнями. Айзек стал исключением среди охотников, и Роза была уверена, что, окружая её, ведьмы точно бы сочли её за больную, завидев, что она водится с их врагом. Только если Розалин и в жизни ведьм не встречала, то Айзек всегда был рядом с сородичами – они наверняка успели заметить неправильное, не поддающееся никакому объяснению поведение француза. Роза готова поспорить, что даже сочли его больным... Вспомнились слова Филиппа в архивах:

«Айзек... запутался. Признаюсь честно, мне немного страшно за него. Не знаю, что и ожидать от него в будущем...».

Роза могла ответить, что больного было в их чувствах. С её стороны это был страх, отныне вполне логичный, но по тому времени совсем непонятный, неразумный. Страх, овладевающий ей каждый раз близ него, сдавливающий грудную клетку и не позволяющий ни двигаться, ни думать. С его стороны – ненависть, которая принадлежала не ему вовсе, а яду внутри него. Именно он – яд – желал её ненавидеть, жаждал её смерти, но не Айзек.

Страх и ненависть – противоположности таким феноменам, как страсть и любовь.

Их чувства очернены тем, что даже не принадлежит им! Они не выбирали ни страх, ни ненависть. Они выбирали друг друга и чувства...

«Иначе быть не может!» — Роза ощущала гнев под кожей, бурливший в крови, отдававшийся стуком в висках. – «Мы не больны, а наши чувства чисты! Яд в его теле заставляет ненавидеть меня и бояться его!» - и это считалось в порядке вещей, но Роза не принимала данное природой обозначение. – «Когда он противится ему, то может быть со мной!» — что было свидетельством болезни – как можно было противиться самому себе. Розалина степенно осела на кровати: — «Но как долго он сможет противостоять? Что, если он делает себе только хуже? Он не желает мне боли, но делает вред себе. Это... неправильно...» — глаза заметались по комнате – к необходимому выводу девушка прийти не могла.

Она встала, поспешно подошла к окну. Замерев, бегло окинула пустующий двор и тёмные кроны деревьев, после приковывая внимание к двум розам на окне, и вздрогнула.

«Мне не станет легче, Айзек», — вспомнила она его обращение в письме: — «Когда ты уедешь, я никогда не смогу смириться с потерей. Потому что ты стал для меня... чем-то неотъемлемым в моём тщедушном существовании...».

Протянула руку и нешуточно напряглась, едва касаясь лепестков некогда красного бутона. Подавно зачахшая, роза выкрасилась в тёмно-карий цвет и точно гнила. Мачеха как-то заходила к ней и кричала, чтобы Розалин уже выкинула испорченные, мёртвые цветы. Но они стояли, бездыханные и хрупкие, способные развалиться от единого порыва, и словно бы смиренно ждали, пока в них вдохнут жизнь.

«Жива она... пока живы мои чувства к Айзеку де Ла-Рени...» — бесстрашно допустила мысль девушка и обомлела, когда стала видеть, как краснеют и вытягиваются, наливаются новой жизнью лепестки, как зеленеет и твердеет стебель цветка. Из глаз вырвался жестокий, горячий поток новых слёз.

Цветок ожил заново, поскольку чувства Розы к Айзеку были настоящими и столь сильными, что впервые проявившаяся магия из её желания стала камнем преткновения.

Отныне она не сомневалась, что являлась ведьмой и что должна была умереть от его рук. От рук Айзека, чувства к которому дарили ей способности творить невообразимое, владеть тайной и ведать тем, что ранее казалось невозможным.

Чувства к Айзеку впервые проявили силы Розалины. В последствии она узнает, что испытываемое к нему способно менять и вершить многое в ней. Но это уже другая история...

***

Лужа крови, растёкшаяся по полу, наводила на мысль, что расправились с парнем быстро и без особых сопротивлений – она была большой, размером больше метра. Следователь даже поразился, увидев ужасающее творение убийцы: насколько преступник был не в себе, раз лишил жизни молодого юноши настолько жестоко?

Лицо Даниэля было единственным нетронутым местом на мёртвым теле. Всё остальное, начиная с перерезанной глотки и заканчивая икрами ног, было хаотично изрезано, изувечено в ненависти. В чувствах нападавшего полицейский сомнений не имел, потому что врачи, помимо открытых ран, обнаружили с десяток внутренних переломов и кровотечений.

— Время смерти: двадцать шестое февраля, девять часов десять минут, — констатировал доктор, поднявшийся с колен и судорожно стаскивающий с ладоней перчатки.

Анри Сереми успели допросить сразу после обнаруженного тела, и теперь полицейские вступали в беседу с двумя его сыновьями.

— Вы не знали, кто мог желать зла вашему брату? – задал свой первый вопрос полноватый мужчина, устремляя взгляд, по неведомой причине, на Айзека.

Пока сыновей допрашивали, мистер Сереми осматривал тело Даниэля. Предводитель французских охотников был слишком умён, чтобы не взять на заметку всё количество увечий и уродств, коими наградили его последователя. В основном глубокие порезы по всему телу, переломы костей, произошедшие при яростном избиении, и главное – поделённая на две половины глотка. «Ювелирная работа», — возможно, увидев этакий результат на какой-нибудь ведьме, Анри испытывал бы гордость за продемонстрированные умения. Всё-таки, покровитель выучил каждую характерную черту смертей, какими награждали его ученики. Однако при виде тела Даниэля Анри испытывал только гнев, умело подавляемый им же.

Конечно, тело Даниэля выступило не первостепенным указателем на одного из сыновей. Полиция обнаружила оружие в позвоночнике парня, и Анри, безусловно, узнал его – оно и стало причиной непримиримого гнева в груди.

«Оружие ведьм...» — но не совсем так. Кинжал, воткнутый в спину Даниэля, был без искрящих переливов огня, которыми дьявольские отродья запросто даровали гибель своим врагам. Этот ножичек был меньше, а его рукоять будто творилась самыми искусными кузнецами: выкованная, кропотливо вырезанная металлическая роза на рукояти свидетельствовала о том, что этим оружием убивали охотников.

— Где вы были, когда происходило убийство вашего брата?

— Мы танцевали. Оба, — кивнул Айзек, со всей хладнокровностью отвечая на вопросы следователя.

— Кто может подтвердить ваши слова? – уточнил мужчина.

— Роберт Морган и его дочь.

Анри скривился, сжал челюсти, чтобы подавить в себе желание развернуться и ударить Айзека прилюдно. Избить его так же, как он изуродовал Даниэля.

«Откуда у него это оружие?» — Анри злился – это было за пределами понимания: — «Я не поверю, что он сделал его сам! Не поверю, что купил! И не поверю, что ведьмы настолько дурны, чтобы отдать ему оружие против него самого!».

— Вы не знаете, когда подъедет мэр? – Анри оторвался от размышлений, когда прозвучал голос Джонатана Одли:

— Я отправил за ним людей. Он приедет сразу, — заверил их правая рука мэра.

Когда полицейский задал Джонатану ещё пару уточняющих вопросов и получил необходимые ответы, Анри искоса глянул на мужчину, лицо которого выкрасилось в белый, пока он смотрел на мёртвое тело Даниэля. Одли явно не представлял себе, что подобное случиться с кем-то из французов...

Анри не сомневался, что Джонатан на месте Даниэля представлял свою дочь, Эрику. По этой причине мужчина выглядел паршиво.

Заметив, что Сереми старший направляется к нему, Джонатан не смог скрыть овладевший им ужас. Анри улыбнулся в приветствии:

— Представляешь... — обратился покровитель французов. – Совсем не уследил за мальцом.

Джонатан наблюдал за Сереми ошалело. Анри остановился подле него, поворачиваясь лицом к мёртвому телу, и всем видом демонстрировал безмятежность. Одли охватил нездоровый жар, ледяной пот пробил спину, когда он осознал реакцию покровителя на смерть последователя.

— Не уследил? – переспросил Джонатан. – Он весь изуродован, Анри...

— Я буду говорить без угроз, — спокойно отозвался Сереми. – И разрешения спрашивать не буду...

— Что?.. – Одли не понимал, к чему клонил Сереми.

Анри повернул голову на Джонатана и низким, тихим голос обозначил:

— Твоя дочь уедет со мной вместо Даниэля. Теперь она заняла его место.

Больше не проронив ни слова, Анри оставил шокированного отца стоять на месте, пока вокруг все мельтешили перед глазами, беспокоясь трупом. Джонатан знал, что его дочь не заболела, и прекрасно понимал, что с ней происходило...

И отныне Эрика идеально подходила на замену Даниэлю. Потому что в её крови прижился яд охотника.