Вереск огня

В тишине крылись не озвученные мысли, навсегда оставались невысказанные эмоции, превращаясь в морок. В тишине жили тайны, которые не каждому давалось познать.

Розалина не сразу поняла, где оказалась. Босые ноги вымеряли неширокие, нерешительные шаги. Над холодным полом витал пар от разницы температур, а на потолке колебался единственный источник света.

Коридор вёл девушку по заранее известному маршруту, но Роза и вспомнить не могла, что бывала здесь раньше. Бледные, пошарпанные стены неумолимо сужали пространство, и без того полного духоты, а безмолвие громко ударяло по ушам. Дыхание постепенно замедлялось и словно бы сходило на нет, особенно, когда темнота впереди рассеялась и открыла глазу нечто...

Девушка замедлилась и вскоре остановилась, наблюдая за тем, как загорается тусклый свет в огромной, закрытой камере.

«Всё повторяется», — осознание пришло неожиданно: глаза девушки расширились в ужасе – в капсуле под самый потолок плавало тело.

Бездыханное тело Розалины было помещено в формалин.

Крик рвался наружу, руки поразила страшная дрожь, глаза наполнились слезами. Роза задышала чаще и, глядя на саму себя в панике, резко ударила по стеклу капсулы, да так, что тело, помещённое в жидкость, отреагировало на мощный импульс и согнулось в спине, лишённое жизни.

— Ты не умерла! – крикнула самой себе. – Ты не умерла!

Роза била стекло в течение десяти секунд, будто отказываясь принимать собственную смерть. Страх уступил ненависти, захлестнувшей девушку огненной лавиной. Её глаза вспыхнули заревом пламени, а руки оставили последний удар на капсуле, в следующее мгновение издавшей пронзительный треск. Роза сиюминутно отдёрнулась от камеры, подняла голову и... оцепенела, не сводя глаз с девушки, приросшей руками к стеклу по ту сторону и наблюдавшей за ней в ответ.

— Не ищи правды! – прозвучал её голос в воде, вдобавок приглушённый толстым линзовым слоем. – Беги, скрывайся, не предавай семью! Он придёт за тобой!

— Кто?! – лицо Розы непременно исказилось жутью.

Она же попыталась передать самой себе истину, скрытую в чужом имени, но крик её был заглушен, разорван по частям, и Розалин смогла услышать лишь две буквы:

— Ф... он... — девушка по ту сторону устремила взгляд за спину настоящей Морган, и Роза испуганно вздрогнула, пошатнулась, в спешке оборачиваясь на того, кто пришёл по её душу. Глаза в тот же час накрыла чья-то невесомая, широкая ладонь, отказывая в личной, долгожданной встрече.

— Не сегодня... — раздался шёпот неизвестного на кромках сознания девушки, неконтролируемо потухшего по велению того, кто был сильнее её в десятки раз. Кто игрался с ней, изводил кошмарами с юных лет и поджидал её в тени...

Подскочив в кровати, Морган в секунду приняла сидячее положение и коснулась пропитанного пóтом и пылающего лица. Растерянно оглядела комнату и торопливо скинула с себя жаркое одеяло, касаясь прохладного пола босыми ногами и быстро доходя до окна.

Раскрытые вмиг шторы впустили в поглощённую мраком комнату свет и подарили второе дыхание девушке. Роза мгновенно успокоилась, прикрыла глаза, в очередной раз за жизнь убеждая себя, что её мучали обыкновенные кошмары. Она забывала их сюжет с пробуждением, но не растрачивала стойкое ощущение преследования, гнёта и безвыходности, оседающих посреди рёбер увесистыми камнями.

«Я смогла повлиять на ход видения», — лишь знала Розалин, потому что помимо тяжести в груди пылало невообразимое чувство решительности. – «Это к добру».

Однако, стоило ей вспомнить, что на дворе стоял конец февраля, когда снег начинал превращаться в воду и напитывать бывшую ледяной почву, и вместе с холодами таяли апатичность и хандра, улыбка, едва проявившаяся на лице, растворилась во мгновение ока.

Сегодня было двадцать шестое февраля – день официального прощания с французами.

«Бал!» — девушка оторопела: вот она, безвыходность. – «Уже сегодня!».

***

Если бы Роза могла говорить, она бы уже давно сказала о том, как ей не нравилось проводить всё свободное время за чтением, а бесконечно тянущиеся дни за учебой. Если бы Роза имела право выбора, она бы уже давно уехала из Сейлема, сославшись на неожиданно найденных дальних родственников с другого континента. Если бы Роза могла говорить, она бы уже давно сказала, что её жизнь превратилась в сплошной поток повторения изученного, изнуряющего и расходующего её нутро, смысла существования.

В семь лет, приступив к учёбе по велению мачехи, Роза стала часто замечать, как быстро проходит время. Пока она читала учебные пособия – утекали целые часы, за чтением низкосортных романов, найденных в вещах переехавшей мачехи, складывались дни. Часы превращались в дни, дни – в недели, а недели – в месяцы. Когда Розалине исполнилось семнадцать лет, — на секундочку, это было без недели год тому назад – девушка возненавидела непрерывное течение времени. Подумала: «Как так оно идёт? Кто ему сказал бежать, когда торопиться некуда?». А время торопилось, беспощадно бежало, забирая за собой часы, дни, недели, месяца и годы, превращая их в пройденное, в то, что люди звали «прошлым».

В какой-то момент Розалина перестала предавать столь много значения жестокому времени. Решив жить здесь и сейчас, девушка проводила лучшее из всех бывших лето вместе с Эрикой. Они резвились, бегали и игрались в садах, срывали яблоки, бегали на вишнёвые плантации, воруя первые спелые ягоды. Плели венки из ромашек, редко – из кустовых роз.

Последний раз девушки плели венок именно из кустовых роз – это было непозволительной роскошью и наказуемым преступлением. Но и лето в тот день кончилось – наступила осень, и вместе с ней бесследно исчезла только воцарившаяся гармония.

Возвращение к учёбе обозначало: «Повторение — мать учения», — а излюбленное чтение вновь становилось вынужденностью. Четыре стены родной комнаты, да окно в одном из них – единственные всегда встречали с распростёртыми объятиями. Пучина, из которой не выбраться, как ни пытайся – по итогу всё равно придёшь обратно, ибо иного не дано и уже, казалось, вовсе не нужно.

«Учиться! Мне нужно усерднее учиться, чтобы стать добросовестным врачом!» — Роза находила надежду в прекрасном будущем, в том, что было далёко и недосягаемо сейчас. Ей всегда хотелось излечивать людей от всех болезней, помогать любым способом, даже словом. К сожалению, молодую особу никто бы всерьёз не воспринял, решившись она врачевать по собственной инициативе. – «Нужно больше читать и много знать. Лучше, чтобы отец после восемнадцати поддержал мой выбор и отпустил меня в Вашингтон!» — это являлось идеей фикс, глубинной мечтой девушки, о которой она обмолвилась единожды, получив строго-настрого ответ: «Нет».

Розалина знала и помнила свою цель и двигалась к ней сквозь все невзгоды и настроения. Однако девушка не желала признаваться, как не любила муторность учёбы.

С мистером Берроузом не только обучение, но и жизнь взыграла новыми красками.

Розалина была ему благодарна за все подаренные знания на занятиях и за литературу, отделённую на свободное время. Ей впервые было захватывающе интересно и увлекательно – это чистая правда. Она никогда раньше не представляла, что учёба может не просто занять часы, но и вовлечь, утопить в себя с головой. Открытие чего-то нового будоражило воображение, разгоняло кровь в голове, дарило чувство окрылённости.

До момента, пока «открытия чего-то нового» не стали вызывать ужас на коже, не вынуждали сомневаться в трезвости своего ума и не захватывали чувством первобытного страха.

Роза всё ещё помнила вечер, когда Эрика напала на неё. И обдумывала то, что сказал ей Адам после ухода семьи Одли, в рассеянности забравшей дочь тем вечером.

Мужчина замер в проходе комнаты и мотнул головой, не принимая приглашение войти.

— Зачем тогда стучали? – спросила на грани тревожности и злости Розалина.

— Убедиться, что с вами всё в порядке.

Его вид высказывал непреодолимое равнодушие, которое, напротив, поднимало в девушке неконтролируемую едкость.

— Вы скажете мне, что происходит с Эрикой? – задала вопрос напрямую, устав искать лазейки обойти или ухватиться за какую-никакую подсказку.

— Мы уже говорили вам, что трагедия оставила на ней глубокую рану...

— А ещё говорили, что в ней яд, — девушка не скрывала усталости: голова всё ещё раскалывалась на части после пережитых эмоций. Пальцы усиленно помассировали свинцовые веки. – Она напала на меня с обвинениями. Из-за меня она теперь не она, — Роза убрала руку и выжидающе посмотрела на мистера Берроуза.

— Что вы хотите услышать от меня? – померещилось, что разговор приходился не по силам и ему тоже.

— Вы знаете так много, мистер Берроуз, — в голосе слышалось осуждение: — Передали мне «Сейлемские сказания», где чёрным по белому написано о яде и прямой связи фантастических охотников с ним. И ведьмы какие-то... — она скривилась, и Адам едва сдержался, чтобы не отразить её эмоции вдвойне. Звучало неприятно: — Может, вы сам колдун? Поведаете мне о колдовстве и охотниках?

— Я не могу вам ничего сказать, — Адам на странность оставался спокойным, а ещё пугающе серьёзным. Розалина повела плечами от пробежавших ледяных мурашек и насупилась, но глаз от мужчины не убрала, продолжая испытывать. – Придёт время – вы обязательно всё узнаете.

Каково было её поражение, когда мужчина беспардонно развернулся и, не проронив ни слова, направился по коридору в своё крыло.

— Когда же придёт это время, мистер Берроуз? – чуть ли не крикнула в его стремительно уходящую спину. – Когда оно настанет, Адам?

Она не слышала, что он прошептал себе под нос:

— Когда зацветёт вереск...

Цели, пусть так важны и необходимы в своих установках, порой отодвигаются, отходят на вторые планы. Методы для их достижений становятся не в радость, а чувство приближения не приносит вдохновения. Особенно, когда первый план занимает нечто новое, ранее непознанное, бывшие цели становятся призрачными, далёкими – ведь объявилось то, что стало важнее, нужнее.

Потому что необходимы, как воздух. Потому что без них уже не ощущаешь себя полноценным.

Чувства.

Розалина всегда испытывала чувства: к отцу и Эрике; к никогда неспящей природе, к лиловым закатам и персиковым рассветам, тихим ночам и ясным дням; к солнцу, сменяющему ливни и грозы; четырём временам года, столь разно созданных. Всё, что окружало, имело свои особенности, неотъемлемые, неповторимые черты, влюбить в себя которым не составляло особой трудности.

Однако иные чувства, вызывающие дрожь в пальцах, трепет в груди, пылкость щёк, жажду прикосновений и непомерной близости, были для Розы новы. Непредсказуемость и стремление к познанию манили, молили сдаться с поличным. Поначалу девушка противилась, отрицала возникающие мысли, реакции, желания – все глубинные помыслы собственного естества.

До момента, пока он не признался ей первым. До секунды, когда она осознала взаимность их чувств.

Чувства особенно сильны, когда они взаимны.

Розалина ощущала небывалую лёгкость. Рядом с Айзеком мир обретал краски, яркие и такие драгоценные, потому что были до него редким феноменом. До него жизнь была быстрой, размеренной, плавно протекающей рекой времени, к которой Розалина привыкла. С ним жизнь замедлялась, наполнялась эмоциями, ощущениями. Айзек не просто нарушил порядок покоя Розы – он обозначил свой, страстный, воодушевлённый свободой хаос.

Однако хаос и есть своеобразный порядок.

Розалине всё это было в новинку. Она впервые испытывала подобное к совершенно чужому человеку, особенно представителю мужского пола. Раньше она избегала внимания мужчин, но после встречи с Айзеком – жаждала его. Некогда она проникалась радостями и невзгодами отца и Эрики, находя их родными людьми, а вскоре с упоением сердца слушала Айзека или с комом в горле переживала за него, точно, как за ближнего своего. Доселе она мирилась с быстрым течением жизни и с растянутыми в серости днями, а отныне мыслила о своих желаниях, правах на выбор, предпочтениях и свободе.

Розалина Морган горела желанием изменить свою жизнь благодаря Айзеку.

Она ожила с идеей о свободе.

Только препятствиями на пути к свободе были тайны, выводившие Розу на распутья. Загадки ставили в тупик, оседали в груди плохими предчувствиями и утаскивали всех вокруг в пучину мрака.

Отныне Розалин не собиралась отступать перед непроглядной пеленой – она намеревалась сжечь её дотла и осветить истину: узнать, кто же такой Айзек де Ла-Рени, что на самом деле творится с Эрикой, кого ищут французы и что скрывает от неё Адам.

«Обещаю», — девушка не сводила глаз с собственного отражения. Решительная, она мерещилась неотвратимой, пугающе серьёзной и бесстрашной. – «Я узнаю всё. Я дотронусь до правды».

Розалина Морган испытывала разные чувства. На этот раз они не подводили её – девушка чувствовала, что она совсем близка к истине.

***

Айзек аккуратно скользнул рукой по чёрным вихрям волос, но пригладить самые торчащие из них всё равно не вышло. Облизнув пересохшие губы, француз скрупулёзно уложил горловой воротник белой рубашки под чёрный плащ, не отнимая вдумчивых светло-голубых глаз от зеркала напротив.

— Хуже девки, — послышался из комнаты смешок Филиппа, половину часа созерцающего сие великолепие в фигуре брата.

— Не «девки», а девушки, — нарочито поправил Айзек, поправляя рукава длинного пиджака. – И я слышу восхищение в твоём голосе.

— Ты проклятый педант! – возмутился несдержанно. – Чему завидовать?

— Ты прав, — согласился старший брат, отворачиваясь от зеркала в ванной и возвращаясь к кровати, на которой сидел Филипп. – Но я устанавливаю свои нормы и предписания, — Айзек присел на корточки и вздёрнул покрывало, чтобы достать коробку, предназначенную для личных хранений.

— Я заметил, — мрачная усмешка коснулась губ среднего брата. Филипп, не взирая на возможности и преимущества Айзека, превосходящие многих ему подобных, беззлобно напомнил: — Ты уже как полгода живёшь по собственным... заветам.

Айзек сдержался, чтобы не кинуть мгновенно потемневший взор на брата, и лишь изобразил безучастность. Коробка, тем временем, опустилась поверх кровати в отдалении от Филиппа.

— Ко всему прочему, ты в курсе, что вчера натворил Даниэль? – весело поинтересовался средний француз.

— Я вчера весь день был в лесу, — без интереса ответил старший.

— Правда? – вдруг изумился Филипп и в ту же секунду повернулся к Айзеку всем телом, тихо уточняя: — Не заметил ничего странного?

— Нет, — чрезмерная внимательность в лице брата докучала Айзеку – он невольно скривил губы. – Что я должен был заметить?

— Чувство страха, например! – предположил он, но следом призадумался: — Ну или крики услышать?

— И кто кричал? Даниэль? – губ коснулась злостная улыбка.

— Да нет же! – встрял Филипп, в эмоциях принимаясь за жестикуляцию руками: — Даниэль тоже был в лесу!

— Это я уже понял.

— Он наткнулся на эту... чёрную! – изобразил в воздухе длинные волосы и пышную грудь женщины, и Айзек несколько замедлился в поисках, слушая. – Великолепная мадам бальзаковского возраста.

— Берроуз? – Филипп порывисто закивал.

— Ты представляешь, что наш смельчак с ней сделал? – Айзек, предчувствуя нечто нехорошее, глянул на брата с ноткой иронии. Он выпалил: — Выстрелил ей прямо в грудь!

Лицо старшего брата ежесекундно стало чернее тучи.

— Была причина? – Филипп заливался смехом, но услышав серьёзность тона в брате, поразился недоумением.

— Что значит «была причина»? Долг яда, Айзек, — строго отметил средний.

— Чем он пользовался?

— Клинками, конечно.

— Она в порядке?

После последнего заданного Айзеком вопроса воцарилась могильная тишь. Если старший брат непринуждённо продолжил вычищать необходимое из коробки, то Филипп наблюдал за ним с явным осуждением.

— С каких пор тебя заботит целостность дьявольских выродков? – процедил через зубы средний брат, за мгновения отвлекая старшего на себя и встречая глубоко-карими радужками хладнокровный взор голубых, убийственно ледяных глаз.

— Ни с каких, — ответил ровно.

— Серьёзно? – усомнился Филипп, благодаря чему был бесспорно прав: — Скажи честно, ты влюбился?

В этот момент Айзек вскипел не на шутку и оставил коробку, выпрямляясь и неспешно поворачиваясь к брату всем телом. Средний из сыновей Сереми вдруг осознал, что сказал, и больно прикусил язык.

— За словами следишь? – выпалил старший.

— Прости, — да, Филипп умел извиняться, но делал это в крайних ситуациях. Сложившаяся как раз была такой. – Сказал, не подумав.

— Обязательно думай, Филипп, — ядовито огрызнулся старший, разжимая вмиг напрягшиеся кулаки. – Шевелить мозгами порой бывает приятно.

Айзек ещё ненадолго задержал грозный взгляд на замолкшем Филиппе, а потом, оставляя ненужные размышления над словами брата в стороне, вернулся к коробке: наконец, выудил оттуда маленький кинжал и ещё одну точную копию, раскладывая их на кровати. Лежащая сверху карточка с его фотографией на секунды завладела вниманием француза: он дёрнул головой, отметая и другие идеи в голове.

— Знаешь, я тебя понимаю, — немного времени прошло – Филипп вновь заговорил, как ни в чём ни бывало. – Последний раз я общался с ней... — он замялся, видимо, не решаясь продолжить.

— И что? – спокойно спросил Айзек, тем самым позволяя среднему брату высказаться.

— Я даже и подумать не мог, что с ней что-то не так, — на редкость осторожно отметил парень. Старший сын Сереми вопросительно изогнул бровь. – Мы очень хорошо поговорили. На мои шутки она отвечала смешно – такая редкость, кстати! Она умная, — Филипп не жалел для Розалины Морган красочного описания: — Сразу видно, что начитанная. В меру серьёзная, воспитанная. Не настолько забитая, какой показалась впервые. Конечно, красивая.

— Влюбился? – ехидно усмехнулся Айзек.

— Не влюбляюсь, брат, — грустно ответил Филипп, и Айзек мысленно расслабился, на мгновения представив подобный исход. «Ещё бы ты влюбился в неё...» — в районе груди неприятно кольнула то ли утерянная совесть, то ли... ревность? – Пусть и Морган – девушка-мечта, но не в моём вкусе, — чванно приметил средний и вновь добавил самое надоедливое, раздражающее и ненавистное: — И нельзя забывать, что она одна из них.

— Безусловно. – Айзек сдержался и ни эмоции не продемонстрировал – исключительно безжалостное равнодушие.

Он вооружился клинком и покрутил его между пальцев, с тщательностью рассматривая гравированную миниатюрную рукоять. Резка, состоящая из бутонов роз и шипящей змеи, окружали выточенную надпись: «Айзек де Ла-Рени».

Это был его первый клинок: он получил его, когда узнал, что судьба предписала ему райский подарок – яд связал его с будущей целью. Отравление, пережитое в муках, заканчивалось у всех по-разному: оставленные без присмотра могли наложить на себя руки, но награждённые вниманием либо переносили страдания при помощи дополнительных доз, либо переживали всё сами. Айзек был из тех, кто не хотел лишний раз отравлять свой организм. Болея, он претерпевал изменения и принимал их постепенно, пока в один момент не стало легче дышать: Айзек помнил ту ночь, проведённую в бреду и жаре, когда она впервые явилась к нему, и он повторял её имя...

Розалина Морган.

— Ты хочешь сделать это сегодня? – молчание продлилось дольше обычного, и Айзек, несмотря на отвлечённость воспоминаниями, сразу понял посыл, заключённый в вопросе брата.

— Думаю, мне лучше...

— Ничего не делать, — неожиданно прозвучал громкий, низкий голос, ежесекундно перенявший внимание двух парней.

Айзек порывисто обернулся на мистера Сереми, остановившегося в проёме бесшумно открывшейся двери. Филипп подскочил с кровати, высказывая уважение перед взрослым кивком головы, а старший сын неузнаваемо поменялся в лице, осознав толкование покровителя.

— Вы не видели Даниэля? – спросил Анри, прежде заискивающе оглядев комнатушку Айзека острым взором. Затем остановив глаза на старшем сыне, он вымолвил так, будто в ответе за него был вовсе не глава французской делегации: — Где он?

— Он уходил утром, сказал, вернётся ближе к вечеру, — ответил за Айзека Филипп.

— Что ж... — угрюмо промолвил Сереми, опуская взгляд на кровать с лежащими на ней клинками. Смекнув, он посмотрел прямо на Айзека и строго отрезал: — Никаких долгов, де Ла-Рени.

— Что? – Айзек еле сдержался, чтобы не заорать в голос от озвученного. Внутренности мигом перевернулись, сжались, образуя ком тошноты в горле.

— Я уже как-то раз говорил о договоре... — Сереми впервые виднелся таким огорчённым и не пытался этого скрыть. Филипп, впрочем, дар речи тоже потерял. – Я заключил его с Морганом. Неприкосновенность его дочери в обмен на необходимую нам информацию.

Айзек не знал, что и говорить. Голова за считанные секунды опустела, а дыра в груди зазияла в новом этапе принятия...

Он столько раз наступал себе на горло, пресекал воздействие яда, выплёскивая его вместе с кровью, чтобы она не боялась находиться рядом с ним. Чтобы ненароком не навредить ей, не сделать больно вовсе не по собственному желанию. Дабы она понимала, что он не желает быть её врагом, а другом...

Чтобы по итогу услышать, что все его старания длиною в полгода были понапрасну.

— Айзек, ты меня понял, — спокойно резюмировал Анри Сереми, пока парень просто не мог поверить в услышанное. – Морган младшую не трогать, и желательно обходить в принципе. Это всех касается, Даниэлю передадите мои наставления.

Мистер Сереми немного помедлил, наверняка ожидая хотя бы молчаливого кивка со стороны старшего сына, но ни единой реакции не последовало. Анри больше не терял времени: развернулся, направляясь на выход, но перед тем, как закрыть дверь, серьёзно, даже обнадёживающе напомнил:

— Информация нам нужнее, — пояснил свой выбор он: — Одна из них не преимущественна так, как целый ковен. Поэтому мы всё равно выигрываем при отъезде отсюда.

Анри ушёл так же незаметно, как и явился, а Филипп, получивший наставления вместе со старшим братом, среагировал быстрее, чем должно:

— С ума сойти! – парень ошеломлённо озирался по комнате: — Роза не умрёт! Просто с ума сойти!

Айзеку в самом деле казалось, что он сходил с ума. Только нельзя было сказать, от ликования за девушку, или же от предчувствия, что опасность грозит ей и без его долга по яду.

— Нужно найти Даниэля... — тихо вымолвил он, надеясь, что предстоящий бал пройдёт отрадно и останется светлым пятном в памяти.

Надеясь, что Розалина Морган проведёт свой бал в безопасности и улыбке.

***

Капитолий ярко встречал гостей на последнем балу в честь приезда делегации из Франции. Люди прибыли на торжество точно в срок, постепенно заполняя освещённый множественными огнями главный зал. Пышные платья с корсетами на женщинах контрастировали между собой всеми цветами радуги, строгие костюмы выдержанных оттенков подчёркивали статные фигуры мужчин. Официанты принялись вовсю разносить бокалы с напитками или алкоголем пришедшим гостям, и Розалина Морган остановилась перед одним из них, молниеносно пронёсшимся перед глазами.

— И сколько денег из казны ты на это потратил? – девушка спрашивала без толики лукавства – чистый и не очень приятный интерес, возникший благодаря оказанному эффекту от устроенного празднества.

— Не спрашивай, Розали, — попросил отец, покрепче придерживая дочь под руку. – И не потратил, а профинансировал.

— Думаю, половину точно, — ответила за него задумчиво Роза.

Впереди смеялась группа мужчин, выбравших местом центр планировки всего зала. Неподалёку шептались с улыбками женщины, поглядывая на представителей противоположного пола. Роза невольно вздохнула и обратила взор дальше, рассматривая жителей города с некоторой досадой: захмелевшие, они приехали не так давно, но успели испробовать алкоголя, запах которого забивался в нос резкостью.

Плавно сместив взгляд вбок, девушка замерла и задержала дыхание: Айзек, выделившийся в её восприятии среди множественных лиц, стоял в дали зала и смотрел точно на неё.

— Всё нормально? – вдруг вторгся в сознание голос отца, но Роза была не в силах отнять внимание от парня, занявшего всё её мысли.

— Да... — тело поразила дрожь, когда время их зрительного контакта раз растянулось на долгие секунды. Розалина незаметно махнула головой, отмела наваждение и отвернулась, чтобы продолжить путь с отцом: — Всё в порядке.

«Не в порядке», — Морган пересилила себя, чтобы не взглянуть в сторону Айзека вновь. Она ощущала его внимание, любопытство кожей, отчего она вспыхивала в участках, куда опускался его непоколебимый взор. Хотелось преодолеть всё расстояние, что разделяло их в настоящее мгновение, встретить его лицом к лицу, так близко, что касаниям раздор. – «Мне нужно поговорить с ним», — другого варианта не существовало.

Сегодня был последний день, когда они могли увидеть друг друга воочию.

— Постарайся не пропадать из моего поля зрения. Хорошо? – обратился к ней папа, и девушка напряглась, всем нутром противостоя волнительной просьбе.

— Хорошо... — ответила тихо и мельком глянула в другой конец зала – Айзека там уже не было. Роза понурила голову, вернулась в реальность и последовала за отцом.

Роберт обязывался озвучить речь, затрагивающую многие темы: последние новости Сейлема, сложность перемен, благодарность посетившим город французам. Мэр пребывал в отчаянном волнении, но скрывал любые чувства, не показывал виду, что его могло что-либо беспокоить. Он не смел демонстрировать то, что испытывала его дочь – страх.

Люди расступались подле мужчины, пропускали к центру не только его, но и юную мисс, идущую с ним под руку. Сотканное из шёлка платье подчёркивало фигуру Розы иначе многих других. Не совсем белоснежное, переливающееся оттенками кофе и молока, с короткими рукавами, платье было без корсета. Тонкая, прямая спина закрывалась длинными алыми волнами волос; невесомая ткань ложилась ровно, выигрышно подчёркивало линии талии и бёдер. На подсознании девушки мелькнула догадка, что гражданам притворно-интересно рассматривать дочь главы города вблизи: они впивались в её смятённый лик тёмными очами, пропитанными отвращением, презрением и ненавистью; шептались за её спиной, строго выдерживающей осанку, и лживо улыбались, если ловили её беглый взгляд.

Ненависть как порождение зависти. Ненависть из-за отличия от остальной массы.

Ненависть – худшая из всех жестокостей на свете.

Розалина пыталась скрыть общее неудобство, но скованность движений, дрожащие глаза и старательно прижимающаяся фигура к отцу, как к источнику возможной защиты в случае нападения, выдавали её с головой. Девушка напрочь позабыла о том, за чем и по чью душу явилась сюда: в груди нестерпимо росло желание уйти, спрятаться от горящих, хищных глаз вокруг.

Все вокруг словно в одночасье озверели, предвиделись Розалине страшными, пугающими существами. В них не было ни единой человеческой черты – лишь животность, ведомая примитивностью инстинктов. Они скалились подобно гиенам, разговаривали так громко, как птицы кричали в джунглях при нападении. Взоры их остры как у орлов, носы вытянуты, точно клювы. Они мерещились Розалине уродливыми из всех порождений природы.

Девушка опомнилась, когда отец отпустил её руку и вышел вперёд, единовременно перенимая вселенское внимание на себя. Робко сложив ладони перед собой, Морган сделала шаг назад, притаиваясь в тени отца, — таким образом она ощутила себя несколько спокойнее. Однако непроизвольный поворот головы влево исправил положение, и Роза оцепенела, широко распахнув глаза: мистер Сереми неспешно направлялся к ним.

Прямо за главной французской делегации шёл Айзек. Встретившись глазами, мисс Морган и мистер Сереми, — не старший, а тот, который по документам записывался «де Ла-Рени» — не смогли преодолеть ощутимое притяжение, образовавшееся между ними невидимой нитью, ведущей их неразрывно друг от друга. Под рёбрами неприятно закололо, словно вина за содеянное, узнанное не по праву очнулась: Роза не могла вымести из памяти правду об Айзеке, потому стыдливо опустила глаза, не находя мира в самой себе.

«Ты расстроена, я знаю», — Айзек же не смел отвести от неё ледяных глаз: смотрел, любовался и раскалывался на части, внутренне мучась: — «Я многое не говорил. Я врал тебе. Но сегодня... я буду с тобой честен. Другого шанса не будет».

Роберт сделал шаг вперёд, приковывая к себе внимание остальных. Розалина напряглась, навостряя слух, а Айзек стойко не сводил глаз с девушки, застывшей по другую сторону от него. Мысли тревожили его, выворачивали душу изнанку так, чтобы он подошёл к ней, развеял все страхи и сомнения. Он видел — она боится. Но самое ужасное, что он ничего не мог сделать.

Она всегда будет испытывать страх в его присутствии.

— Здравствуйте, дорогие жители Сейлема, — мэр города начал речь. Мужчина несколько насупился, стал сосредоточенным, серьёзным. Люди внимали ему. — Приветствую вас на третьем по счёту балу, организованным в честь приезда французской делегации. Осенью нас поразили чудесные вести, когда гости другой страны решили навестить нас. Благодаря сотрудничеству двух стран теперь мы организовываем поставки во Францию, — Роберт улыбнулся, когда граждане города или заликовали, аплодируя. — Общение с представителями Франции поспособствовало улучшению экономической ситуации не только Сейлема, но и всей Америки. Наш город примечателен, его выбирают, потому что мы, его жители, обладаем большим количеством преимуществ перед остальными штатами. И кто бы что ни говорил, но мы рождены в Сейлеме, м мы славим собой этот город.

Начало речи послужило образованию хорошего настроя у городских. Они улыбались, перешёптывались, всячески выражали одобрение словам мэра. Однако, в толпе были и те, кто не высказывал никаких эмоций по отношению к словам мужчины. Тогда Роберт продолжил:

— Давайте же выразим все вместе благодарность нашим иностранным гостям за то, что они выбрали нас, наш город для посещения Америки, — мистер Морган при этом не шевелился, не смотрел в сторону Анри, замершего так, будто благодарность звучала вовсе не в его адрес. — Сегодня мы проводим делегацию из Франции и проведём бал по традициям их культуры. И сейчас я передам слово Анри Сереми, великодушно изъявившему желание посетить нас полгода назад.

Вновь зазвучали овации, приветствующие голову французской делегации. Мистер Сереми поймал взгляд Роберта Моргана и кивнул ему, соглашаясь перенять лавры речи.

— Здравствуйте, жители Сейлема, — начал незамысловато он, обращая внимание в зал Капитолия: — Сегодня мы проводим последние дни в этом необычном городе. Я бы хотел выразить благодарность мэру этого города, Роберту Моргану, за такой тёплый приём. Когда мы впервые оказались в Сейлеме... — он выдержал недолгую паузу. — Я подумал о том, какой это славный городок. Небольшой, я бы смело назвал его сердцем штата Массачусетс. Пожалуй, не могу не отметить историю вашего города. Несмотря на всю жестокость, прошлое время наполнено событиями, которые нельзя игнорировать сейчас, — зал по неведомой причине поутих. В воздухе завитала страшная тишина, словно мистер Сереми озвучивал некое предупреждение людям: — Многие моменты полны тайн. Нам лишь кажется, что это всё выдумки, но это далёко не так. История Сейлема удивительна тем, что в ней много правды... Берегите себя.

Грозное молчание длилось в течение пол минуты. Мерещилось, что вечность прошла после озвученного обращения мистера Сереми. Роза не двигалась, не чувствовала биение сердца. Её взгляд дрогнул и нашёл Айзека, наблюдающего за ней в ответ.

Шок заполнил тишину в эти секунды. Никто не смел сказать и слова.

Роберт заметно сглотнул комок нервов, застрявший поперёк горла, и, прочистив горло, смятенно напомнил:

— Давайте же проводим гостей Сейлема вместе! — и люди засуетились, очнулись от необъяснимого наваждения, снова стали улыбаться, разговаривать, празднуя. Музыка полилась, живая, во главе с арфой и скрипкой.

Роберт обернулся на дочь, посмотрела на неё с каким-то явным беспокойством. Девушка даже не успела спросить, как Анри деловито окликнул её отца:

— Мистер Морган, мы можем пообщаться отдельно ото всех?

Розалина прикусила язык, испуганно глядя на папу. Он в свою очередь судорожно выдохнул, окинул дочь беглым взором и кивнул мистеру Сереми:

— Идёмте...

Роберт и Анри направились на второй этаж Капитолия, и пока девушка провожала мужчин глазами, Айзек за считанные секунды оказался перед ней, приковывая к себе заметавшиеся в панике медовые радужки.

— Потанцуйте со мной, мисс Морган, — и Розе уже не нужно было больше слов, чтобы вложить свою ладонь протянутую ей напротив.

***

Она прячет глаза под лучами свечей – он наблюдает за ней неотрывно. В его помутнённом взгляде читается самозабвение, когда парень находит любование в её чертах, линиях её мраморного лица, очертаниях уточённой фигуры. Он сдавался, проигрывал её изящности, её плавным, чрезмерно элегантными для вальса. Невесомо ступая на носок, она чутко смещала ход на полную стопу. Его правая рука, покоящаяся на её лопатке, горела от бледной, обманчиво холодной кожи девушки. Её плечи, пусть и расправленные, чудились кукольными, а крохотная ладонь, лежавшая на его плече, с трудностью дотягивавшаяся до обозначенной точки, казалось пушинкой – она касалась недостаточно напротив него самого.

Голова слегка приподнята, но глаза смотрели вниз и в сторону: сосредоточенные, грустные, всех оттенков янтаря. Она отгородилась, видом демонстрируя необщительность, словно копируя его в точности. Сердце Айзека глухо завыло от тоски: она была столь близка и одновременно недосягаема, неприступна.

В этом заключалось всё естество Розалины Морган.

— Вы обижены на меня? – голос охрип, впитал горечь собственных ошибок и предупреждений.

Он не скрывался, больше нет – отныне не было смысла.

Розалина, нисколько не потрясённая нарушенной тишиной, подняла глаза, ровно и прямо заглядывая в его лицо. Несколько отрешённое, бледное, и всё же оно не утаивало его беспокойства в глубокой ямочке между бровями, слегка сведёнными в ожидании ответа.

— У меня нет причин обижаться на вас, Айзек, — спокойно проговорила она, не отрывая от него глаз. Однако сердце, забившееся быстрее, кровью обливаясь, совершило реверанс в груди, плохо заныло, что Роза вмиг потускнела. – Вы уезжаете, — удар по рёбрам тяжёлый, невыносимый – сердце не воспринимало приказа. Она напомнила: — Через два дня.

— Я не хочу уезжать с мыслью, что расстроил вас, — тихо молвил, болезненно рассматривая её. Морган молчала. – Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя плохо после моего уезда.

— Но разве это будет важно? – уточнение покрылось сомнениями. – Что я буду чувствовать после. Вы уедете – у вас будут другие заботы.

Айзек непроизвольно сжал её правую кисть, словно ему стало неприятно от её слов. Роза нахмурилась от ощущения силы в молодом человеке, но лишь гордо подняла подбородок выше, глядя на парня с каким-то невыраженным вызовом.

— Мне будет это важно, — твёрдо сказал он.

Они не забывали о танце: двигались по большому кругу вперёд, не слишком быстро, дабы не выдать общей эмоциональности, напряжённости. Музыка лилась спокойная, чувственная, играющая на сердечных струнах, и без того выворачивая душу наизнанку.

Сердцебиение истошно зазвучало в ушах, когда правая ладонь Айзека сместилась чуть ниже лопатки и левее, прикосновением к позвоночнику ударяя разрядом тока по телу.

— Я болен, Роза, — ведомый захворавшей душой, он признался: — Я болен вами.

— Вы эгоист, — она сдержалась, чтобы не прошипеть слова: — Вы считаетесь со своими желаниями, не думая о других. Зачем вы заморочили мне голову, залезли в сердце и теперь топчетесь о мои чувства?

— Вы сделали со мной то же самое, — они не сводили друг с друга глаз: гнев поутих, уступил место неизбежному принятию. Роза поменялась в лице, встретив отчаяние в себе так неожиданно и в то же время ожидаемо: отрицание и безразличие в случае, когда тяга и влечение беспощаднее, невозможны. Слёзы коснулись длинных, изогнутых вверх ресниц девушки. – Но я справляюсь, — Роза устремила в Айзека поражённо распахнутый взор – он говорил безо всяких эмоций, лишь наблюдая за ней: — Борюсь со своими чувствами.

— Ко мне? – тихо озвучила вопрос.

На этот раз он не стал молчать, медлить или недоговаривать. Айзек наклонился к ней лицом, опаляя горячим дыханием лоб девушки, на что она прикрыла глаза, наконец, ощутив его ещё ближе, что было так желанно и невыносимо вместе.

— Я должен был испытывать к вам ненависть, Роза, — по неведомой причине Морган не отреагировала так, как ожидал он, спокойно спросив:

— Потому что вы мой враг? – зато Айзек не смог скрыть растерянности.

— Лишь формально... — выдохнул через мгновения так, будто отпускал невообразимо тяжёлый груз с сердца. Так, словно ему удалили болезнь, вырезав её скальпелем без наркоза. – Но я никогда не считал вас своим врагом, Роза.

— И я, Айзек, думала, что вы мой друг... но друзья не лгут друг другу, Айзек, — они невольно отклонились друг от друга, чтобы встретиться глазами. Он видел, как она сдерживала слёзы, стойко не давая им волю. – Друзья открыты, друзья говорят обо всём, что происходит в их жизни, а ваша слишком полна тайн.

— Вы правы, — согласился, ощущая ком, собравшийся в горле. – Я каждую секунду своей жизнь существовал под мистерией. И я устал, потому что никто не знает меня, Айзека. Я не хочу, чтобы обо мне услышал весь мир – лишь те, кому я нужен, кому прихожусь в помощь. Кому важен, небезразличен.

— Я знаю вас настоящего, Айзек? – то ли вопрос, то ли утверждение. Парень взглянул на неё озадаченно, но ответил без всяких промедлений:

— Да, — он вновь склонился к ней, чтобы прошептать, обращаясь неформально: — Ты смотрела мои документы... — глаза Розы распахнулись в шоке.

— Как вы...

— Слишком много тайн, правда? – их взгляды пересеклись вновь, больше не расцепляясь в бессилии. – Моя фамилия – Де Ла-Рени. Мы прибыли в Сейлем по причине... — Айзек помрачнел, смолк, точно язык проглотив.

— Какой? – страх крался к ней – он чувствовал это.

— Я не могу... я не хочу, чтобы вы боялись, — Айзек говорил прямо, но не решался на истину.

— Боялась... вас?

— Меня в том числе, — он прикрыл глаза, будто ему стало больно. Затем снова посмотрел на неё, проницательно и печально. Помотал головой: — Я не представляю для вас угрозы, Розалин. Верьте мне. Я никогда не желал вам зла.

— Разве я этого не знаю? – удивлённо спросила она, погашая бурю эмоций внутри него. – Разве я думала, что вы опасны для меня? Никогда...

— Но вы ведь чувствовали страх рядом со мной? И даже сейчас... — на мгновения сердце Розы перестало биться. – Это не беспочвенный страх.

— Вы не навредите мне, — уверенно заявила она, отрицая подобную возможность в голове.

— Я нет, а то, что живёт во мне – может. – Айзек принял серьёзный вид: черты лица заострились, голубые глаза потемнели – зрачки оказались столь широки. Розалина приоткрыла рот, беспомощно глядя на Айзека. – Я опасен. Для вас. Но мои чувства к вам сильнее всяких заветов.

— Заветов? – не пугать её получалось паршиво.

— Когда я уеду... мы уедем... — он не слышал её, мыслями находясь где-то далеко, явно не здесь. А может, неподалёку, поджидая её в темноте, представляя то, что он должен был сделать. – Ничто не будет вам угрожать.

Розалина не находила подходящих слов. Воздуха катастрофически не хватало, а взаимное притяжение приняло непереносимый характер. Вальс подходил к концу, но Айзеку необходимо было заключить:

— Вы снились мне в течение долгих лет, — он говорил то, что чудилось нереальным, и так, будто это уничтожало его всё это время, медленно поедало годами. – Я знал, что мы встретимся, и не хотел этого. Я пожалел тысячи раз, что желал подобного... — Роза потеряла дар речи. – Они считают, что я слаб, что я сдался. Но я знаю, что это не так. Я побеждаю самого себя, Роза. Благодаря вам, — девушка лишилась понимания. – И встреча с вами – самое знаменательное событие в моей жизни после рождения. Спасибо...

Она не могла понять, за что он её благодарил, как и осознавала и половины слов, что он озвучил. Рассудок вспылил, точно запылившийся механизм, скрежетом прошёлся по черепной коробке, туманясь странными, необъяснимыми мыслями.

Айзек отпустил девушку, отклонялся ей, затем распрямился, встречая потрясение в медовых радужках. Немедля, он потянулся к карману пиджака и через секунду вложил в ладонь Розы письмо, сложенные в три четверти.

— Всё, что я сказал, кажется вам бредом, — он кивнул и поспешно добавил: — Прочтите это, желательно, когда будете одна. Вам предстоит всё обдумать и принять правду. Я сделал всё, что мог...

Француз не скрывал испуга сам – но чего он боялся? Айзек потерянно глядел на Розу, а после, неуверенно и паршиво, развернулся, чтобы уйти. Однако Розалина ежесекундно схватилась за рукав его пиджака.

— Айзек, не оставляйте меня... — взмолилась она, другой рукой сжимая бумагу от тревожности.

— Уходите отсюда, Роза... — бросил он, говоря, на этот раз, мало, как и всегда прежде: — Найдите отца, уезжайте. Будьте дома, пока мы не уедем... — внутренности девушки сжало с силой, когда он отнял её руку от себя и, в последний раз заглядывая в глаза, молвил: — Я должен найти своего брата прежде, чем вы узнаете всю правду.

И Айзек ушёл, безропотно и бесповоротно. А Роза замерла, не зная, куда себя деть.

«Найти отца...» — лишь закрепилась призрачная мысль: — «Нужно убираться отсюда как можно быстрее».

***

Путь до отца оказался непрост: привлечённое внимание давило на Розалину, оцепенело стоявшую посреди зала, когда Айзек покинул её. Желая поскорее исчезнуть с глаз любопытных и даже тщедушных, злорадно отмеряющих каждый шаг дочери мэра, людей, Роза не сразу сообразила, куда отправляется.

Только опомнилась, когда остановилась посреди тускло освещённого коридора, тишь в котором не вселяла надежды на лучшее.

Девушка громко сглотнула, подняла письмо ближе к лицу, дрожащими пальцами принимаясь его разворачивать. Момент истины – Айзек позволил узнать Розе правду, написав все загадки в послании. Момент истины – миг, который грозил перевернуть весь ход игры.

Она должна была победить, ведь незнание – это поражение. Руки тряслись, распаковывая письмо. Страх ожил в груди с новой мощью...

Потому что через мгновение Роза ощутила нечто холодное у своего затылка. Инородное, неправильное, пугающее. Жестоко близко и безжалостно фатально – у самого рассудка.

Она замерла, лишилась дыхания и голоса. Ни единого движения, и только рок, прозвучавший позади:

— Закричишь – выстрелю.

Роза без сомнений узнала голос – это был Даниэль. Сердце бешено заколотилось, в горле пересохло – она всё ещё не дышала. На глаза навернулись горькие слёзы.

— За что? – тихо спросила она.

Момент истины – её исход. Он был предопределён.

Даниэль больно схватил Розу за плечо, сжал с такой силой, что у девушки влага сама по себе сорвалась с глаз. Резким движением развернув к себе, француз схватился за горло Розалины, но несильно – этого было предостаточно, чтобы она не совершала лишних движений.

— Давно тебе надо было узнать... — Даниэль бросил беглый взгляд на письмо, прижатое девушкой к груди. Как нечто сокровенное, единственно имеющее значение. Перед ним она была обезоружена, открыта, как на ладони. – Всю правду. Наш великий охотник поведал тебе часть?

— Я не понимаю... — замотала головой она, не сводя заплаканных глаз с лица парня.

Тяжёлый вздох прозвучал устало. Следом рот Даниэля отвратительно скривился, голубые глаза сощурились на девушке в презрении: Роза с замиранием сердца наблюдала, как он убирает пистолет в карман пальто.

— Правда не понимаешь? – уточнил он, явно оттягивая время.

Морган успела подумать о том, чтобы оттолкнуть его в самый подходящий момент и рвануть в другой конец зала, но упустила последнюю возможность на спасение...

Даниэль вынул из ножен небольшой кинжал и, сжав перебравшуюся кисть на затылок девушки сильнее, ловким, быстрым движением приставил его поперек горла Розы.

— Стрелять было бы глупо... — мрачно усмехнулся он, разглядывая её вблизи с нескрываемым интересом. – Зачем нам лишнее внимание, согласна, Морган?

— Что ты хочешь от меня? – голос срывался с шёпота на писк.

Холодное остриё коснулось тонкой кожи, венка под которой пульсировала столь быстро и сильно, что прослеживалось отчётливое биение, вырабатываемое панически колотящимся сердцем. Грудь разрывали страх и чувство непредсказуемости событий, в горле образовался плотный ком, не позволяющий крику вырваться наружу.

Розалина оцепенела под взором голубых глаз. Она боялась сделать лишнее движение, вымолвить единственный звук или отвести взгляд, медовые радужки которого постепенно заполнялись солёной водой в отчаянии.

— Ты ведь догадывалась? — пугающая, не сулящая лучшего исхода, улыбка. — Догадывалась, верно, кто мы, а кто ты?..

Она молчала, тихо глотая горькие слёзы. Лицо её зарделось, будто ей было стыдно то ли от непонимания, то ли от собственной беспомощности. Даниэля её положение изрядно рассмешило:

— Ты оказалась настолько глупа, чтобы не понять сама? – он насмехался над ней, открыто издевался. – Так сложно сопоставить все факты и принять правду?

— Я ничего не понимаю...

Тишина, возникшая после её озвученных слов, вскоре заполнилась громким, злостным хохотом. Розе никогда в жизни не было так страшно – сумасшедший перед ней удерживал её жизнь в своих руках, в одном движении, которое могло произойти в следующую секунду.

Жизнь Розалины находилась на волоске от смерти, и имя ей было вовсе не Даниэль.

— Бедная Роза... — но в голосе ни намёка на жалость: — Сколько раз тебя обманывали? Как долго врали тебе? Не только Айзек, Роза... — француз наклонился к ней ближе, испытывая обезумевшим взглядом. – Твой отец, Эрика. Они всё знали и скрывали...

— О чём ты говоришь? – на её лице вдруг отразилась злость – Даниэль в секунду отстранился от неё, словно она могла обжечь его.

— Я сделаю это сам... — он заговорил негромко, словно то было секретом: — Айзек слишком долго тянул. Я закончу то, что он должен был сделать.

Рука с кинжалом сместилась от горла вниз и застыла в районе сердца Розы.

— Знаешь, как ведьмы убивают охотников? – спросил он заискивающе, вновь приближаясь своим лицом к её. – Прямо в сердце. Сжигали их изнутри, дотла. Сделаешь это со мной?

Роза замотала головой, не понимая и не переставая плакать.

— Точно... — молвил он, надменно задирая голову: — Ты же строишь из себя святую. Неприкосновенная. Как часто ты служишь Дьяволу?

— Прошу... — она всё мотала головой в непонимании. – Я ничего не сделала.

— Пока не сделала, — уголок его губ неестественно выгнулся, словно часть лица француза мигом парализовало. – Но что ожидать от ведьмы? Убийств, конечно. И их нужно предотвратить.

Её глаза округлились в ужасе.

— Я не ведьма... — прошептала Роза, не веря в услышанное.

Кинжал упёрся в её грудную клетку.

— Ты обманешь себя, других, но не меня... — он злился от секунде к секунде всё неистовее – гнев постепенно накрывал его с головой. – Ты ведьма, предназначенная Айзеку по долгу яда. Мы приехали, чтобы он избавился от мучений в твоём лице. Чтобы убить тебя! – зарычал Даниэль не своим голосом.

Его рука, так близко расположившаяся к её груди, даже не дрогнула. Яд распространялся под кожей, бушевал в крови, дурманя сознание. Она едва дышала и смотрела ему в глаза, пока холодное остриё кинжала касалось кожи через одежду. Страха уже не было — только отчаяние перед решающим ударом. Слёзы на щеках, и исчезнувшее биение сердца.

— Каждый ведьме нужен свой охотник, — прошептал в её губы, удерживая кинжал в сантиметрах от её сердца, что издало тяжёлый стук. Медовые глаза расширились от осознания. — Ты ведь догадывалась, верно? Знала, кто мы? Кто ты?

— Прошу, я не ведьма... — прошептала девушка в отрицании, шоке и ужасе. — Этого не может быть...

— Ты была заданием Айзека, — выпалил Даниэль в злости, отвлекаясь на какие-то свои рассуждения и ослабевая хватку. Роза задышала чаще и отказывалась верить, мотала головой, а новый поток горьких слёз вновь застилал глаза. — Да, была. Брат слишком долго тянул! Поэтому я закончу сам, и мы уедем!

— Прошу, нет, не надо...

Розалина стиснула челюсти и зажмурилась. Реальность предвиделась вовсе не глупым сном, а кошмаром.

— Нет, Роза, — практически выпалил ей в губы. Мгновение – Роза ощутила, как кинжал входит в кожу, минуя тонкую ткань платья и вызывая настоящую боль. – Ты умрёшь благодаря мне. Скажи спасибо за это.

Остриё медленно проникало глубже... «Нет!» — нечто вспыхнуло, разрываясь в Розалине на тысячи частиц: — «Не сейчас!».

Крик рвался из груди и, наконец, устремился прямо на Даниэля.

— Нет!!! – девушка оттолкнула парня от себя, ни на секунду не переставая кричать. Лицо Даниэля исказилось небывалой яростью.

— Заткнись! – взревел он и перехватил её вновь, замахиваясь кинжалом точно в сердце.

Роза замерла в этот миг: Даниэль возрос над ней, закрыл ей пути побега и устремлял гибель в её душу. Она поняла всё своевременно... и правда уничтожила её заведомо до собственной кончины.

«Айзек... должен был убить меня», — повторилось в сознании болью, и кинжал уже практически вошёл в её грудь...

Только Даниэль вдруг застыл сам. Его иступленный взгляд в никуда приковал внимание Розы, и вскоре... струйка крови устремилась из рта по его точёному подбородку.

Девушка порывисто отстранилась от парня, высвобождаясь из его цепких рук – Даниэль бездыханно свалился на пол лицо вниз под испуганный вскрик девушки, а на его спине красовался кинжал, точно идентичный тому, которым он секундами ранее желал смерти Розе.

Она подняла голову и увидела Айзека, смотрящего на неё в ответ.

— Ты?.. – Розалина не могла подобрать слов, но понимали оба...

Айзек убил Даниэля на глазах Розы. Айзек спас Розе жизнь.

— Какого чёрта ты здесь оказалась? – вскричал Айзек, вмиг преодолевая разделявшее их расстояние. Роза сжалась под его натиском и больше не могла сдерживать эмоции. – Я сказал тебе искать отца!

— Ты... ты должен был убить меня? – лишь вымолвила она то, что сейчас имело значение.

Айзек порывался схватить её, встряхнуть как следует, чтобы вправить мозги. От шока ли, от страха или отчаяния – он не знал, почему она так самозабвенно сдалась Даниэлю.

— Он бы убил тебя! – француз не мог подавить злость, вызванную высшей степенью тревоги. – Как ты не понимаешь, что...

— Скажи мне правду! – закричала Роза на него, перебивая и вынуждая прикусить язык.

Она была потеряна. Разбита и уничтожена, ведь вот она – истина:

— Я охотник, Роза, — озвучил как данность, обыкновение, явь. – Ты ведьма. Я должен был убить тебя.

Розалина отшатнулась от него. Перепугавшись не на шутку, она не видела ничего, кроме истекающего кровью тела на полу и Айзека, стоявшего над недавно живым человеком.

— Я убийца, Роза, — слова полоснули по её сердцу: — Я нравлюсь тебе, Роза?

— Нет...

Она попятилась. Не сводила глаз со своего персонального убийцы до момента, пока не развернулась и не побежала, куда глаза глядят. Сердце истошно вырывалось из тела, слёзы удушали, лишали дыхания. Роза не помнила, как оказалась на улице и как бежала до самого поместья сломя голову. Она забыла о том, что её платье испачкалось в крови, а на груди осталось серьёзное увечье, нанесённое Даниэлем...

Даниэль мёртв. Айзек убил своего брата.

Айзек охотник и должен был убить её.

Она ведьма...

Когда Розалины след простыл, Айзек еле справлялся с наваждением, нахлынувшим на него непримиримым потрясением. Он не нравится ей таким, больным и ненормальным, убийцей и мучителем. Он не нравился ей: как же он возненавидел этот мир за то, какой он!

— Ублюдок... — Айзек в непонимании взглянул на Даниэля, шевельнувшего плечами и простонавшего от боли.

— А ты живучий... — протянул старший охотник, задумчиво и удурчённо наблюдая за почти мёртвым собратом.

— Ты загоняешь себя в могилу сам! – вдруг закричал Даниэль, отрывая голову от пола. – Кого ты выбираешь?! Её, ведьму, выбираешь, убивая меня! Ты достоин сдохнуть в одиночестве, в позоре!

Айзек отныне больше ничего не слышал и не видел: он вырвал кинжал из спины Даниэля и склонился над ним, готовый закончить начатое и обозначить свой выбор на теле врага навсегда. Даже если этот выбор был неверен...

***

Роза вбежала в комнату мистера Берроуза и громко захлопнула дверь. Мужчина вскочил со стула и немедленно повернулся к ней, мгновенно превращаясь в камень.

— Я ведьма, Адам, — её глаза горели пламенем. – Охотник чуть не убил меня этим вечером.

Преподаватель глядел на неё оторопело. И Розалина ежесекундно поняла – она сошла с ума, и громко разрыдалась.

— Роза! – Адам подоспел вовремя, не дав своей ученице свалиться с ног. Подхватив её за талию, он судорожно коснулся её лица, убирая с него волосы и стирая горячие слёзы. Розалина смотрела на него исступленно и рыдала. Мужчина прижал её к себе, надёжно укрывая объятиями. – Мне жаль... Господь... мне жаль...

— Расскажи мне всё... — лишь тихо попросила она.

— Я расскажу. Обязательно, — иного варианта отныне не существовало.

Розалине предстояло принять то, что раньше она считала сказками. Ведь они и являлись истиной.