Вереск огня

«Охотник, давший завет перед огнём, никогда не погибнет в нём», — начало из первого кодекса охотников «Евангелие».

Старинные писания необычного «Евангелие» велись веками династией Де Ла-Рени и передавалась по наследству. Отец Айзека получил её от своего деда, а он, в свою очередь, перенял её от самого первого охотника их рода. Его звали Габриэль, и славился он в своём времени великими постижениями.

— А чем занимался наш пра-пра-прадедушка, пап?

Помнится Айзеку, тогда отец оставил его без ответа. Диалоги семьи де Ла-Рени велись сугубо о неделях, погодах и потребностях. А о том, почему соседские дети обходят мальчика стороной и шепчутся о нём небольшими стайками, родители говорить запрещали. Впрочем, как и о работе отца Айзека, об огромных, тайных книгах в их небольшой квартирке в Париже и о будущем предназначении мальчика. Последнюю тему мать де Ла-Рени избегала изрядно: стоило отцу упомянуть нечто связанное с его собственной работой, как мама тут же закрывала Айзеку уши или вовсе отводила сына в комнату, куда подальше в угол, чтобы он ничего не услышал.

Невысокого роста, худощавого телосложения и с общей малосильностью — Айзек никогда не обладал выдающимися качествами и выбивался из рядов обучающихся под покровительством мистера Сереми. Его взяли в школу-интернат исключительно из-за знаменитого рода, которому он принадлежал. Первое время младшему де Ла-Рени приходилось худо...

Порезавшись о клинок, неумело спрятанный в ладони, и уронив его на пол, Айзек стиснул челюсти и вздрогнул, когда мистер Сереми, под несгибаемым контролем которого проходили все занятия, схватил мальчишку за шиворот, как бездомного щенка, и яростно встряхнул.

— Позор рода де Ла-Рени... — кривился мужчина, скаля зубы в отвращении и даже ненависти. Айзек на тот момент не мог разгадать всех чувств и отношений покровителя к нему: для семи лет любые негативные эмоции воспринимались обыкновенной злостью. – Тебе никогда не стать настоящим охотником. Тебе никогда не добиться того звания, которым славил Габриэль...

Габриэль де Ла-Рени. Айзек знак, что это его далёкий предок, но так и не успел узнать от отца, какими делами заслужил он благую славу в прошлом времени. Парень желал знать, кто такой Габриэль, и почему все вокруг ассоциируют Айзека с его предком...

Признания Айзек добивался долго: благодаря мучительным тренировкам, состязаниям с ровесниками и незыблемому курсу токсической иммунизации генов, разрабатываемых поколениями охотничьих сообществ, парень достиг своей цели, поставленной им в возрасте, когда он едва ли осознавал себя. Но и отныне Айзек де Ла-Рени не мог понять, кто он на самом деле...

Ему удалось узнать, кем был Габриэль и в чём заключались его заслуги. Французский род охотников оказался не таким святым, каким представлялся Айзеку. Сложить единого мнения о своём роде и самом себе парень не мог по сей день...

Из пяти кодексов, принадлежавших Айзеку по праву собственности, в настоящем времени остался только один: остальные четыре изъяла инквизиция, пришедшая на место пожара в квартире семьи Де Ла-Рени, и нашедшая среди живых только мальчишку, неподвижно сидящего у входной двери. Десять лет спустя Айзек узнает, что кодексы, являясь оригинальным и официальным заветом для всех охотников по миру, не сгорели благодаря его отцу, успевшего сохранить их в банальном сейфе за картиной, мирно висевшей на одной из стен.

В семнадцать лет Айзек выиграл развернувшийся спор с мистером Сереми и заполучил первый кодекс писаний. С тех пор, будучи в разъездах или возвращаясь на базу охотников, Ла-Рени никогда не расставался с ним. Перед отъездом в Сейлем мужчина взял с собой всё самое необходимое: удостоверение личности, — настоящее и с обманными данными; обязательные для всех последователей «завета» раствор яда, – тот самый токсический геном, иммунизируемый в организмах последователей в течение курсов и во время профилактик – и первый кодекс «Евангелия»...

«Но охотник, предавший завет, сгорит в огне собственных решений», — перечитал в который раз за жизнь следующую строчку, идущую за первой в самом начале «Евангелия», и поднял голову, вспоминая живой лик Розалины Морган, незадолго до приезда в Сейлем ставшей его долгом, предназначением, а после личным проклятьем. Решения Айзек принимал неверные, и причина крылась в нём самом – нежелание следовать предначертанной судьбе. Потому что предписанный ему долг значил смерть Розалины Морган.

Айзек Сереми, или по-настоящему – Айзек де Ла-Рени – без зазрений совести вставал на путь предателя не только всего сообщества охотников, которому он дал «завет», но и своего рода. И ему впервые было не страшно сгореть, потому что пожар, стремительно приближавшийся к нему в пути, состоял из его собственных решений.

Проведя пять месяцев в Сейлеме, Айзек знал одно – он ни за что не выполнит свой долг. Потому что Розалина, дарованная ему фортуной, ещё только начинает свой жизненный путь. И никакие знамения, судьбы и их вершители не отнимут у неё права на существование, потому что она принадлежит ему. Он сделал свой выбор.

«Моё дыхание остановится первее твоего», — осознал ещё тогда, при первом разговоре в саду с ней, и снова сейчас, держа в руках изображение Розалины, нарисованное его руками за год до приезда в Сейлем.

***

Розалина, убедившись, что спрятанные ей в столике бумаги покоились на месте, нервно подлетела к зеркалу, осматривая свой взволнованный вид. Взгляд её, бегающий и неуверенный, лишился бывшего в нём огонька: отныне в глазах её зияла пропасть, отделяющая девушку от остального мира. Будучи здесь, в свой комнате, она не чувствовала защищённости ровно так же, как и за её пределами. Окружающая действительность пугала, взывала к побегу от реальности, но что она могла сделать.

«Знай я всё заранее – вывела бы французов на чистую воду», — девушка смахнула с лица мешающие волоски, отправляя их в общей растрёпанности. – «Но кто я, чтобы мне верили? Отец счёл бы меня сумасшедшей... я знаю, что схожу с ума».

Она правда верила в нетрезвость своего рассудка. Вокруг мерещились убийцы, посланные за ней и её близкими, или же точно за теми, кто не заслуживал смерти.

«Почему им потребовались имена пропавших без вести?» — Розалина пыталась выстроить цепочку связей: — «Неужели не ясно, что их уже не найти? Возможно, некоторые из них мертвы... Тем более, это происходило в течение столетия».

На бумаге, которую она выкрала из-под носа Филиппа, числились все имена когда-либо пропавших в Сейлеме. Их было много... но посреди всех имён её интересовало только одно – Агнесс Морган.

«Однофамильцы?» — но внутри билась убеждение – это не могло быть совпадением. – «Отец никогда не рассказывал мне о матери... сказал, что однажды придёт время, и я узнаю», — Роза вспомнила о том, что на дворе стояла середина февраля: — «Но время... когда оно наступит?».

Айзек выдавал себя за того, кем не являлся. Однако Розалина знала, что наедине с ней француз оставался искренним, но вплоть до того, пока она не предпринимала попыток спровоцировать на полное доверие и сорвать с него маску с фальшивой фамилией «Сереми». Она не желала жестоко разоблачать его, чувствуя, что познаёт нечто значительное, колоссальное и вместе со всем ужасающее не только её, но и Айзека. Не было сомнений – молодой человек всю жизнь проводил в конфиденциальности, являясь кем-то иным, нежели простой гость Сейлема.

«Когда зацветёт вереск...» — не парамнезия. Всё естество девушки воспротивилось факту, всплывшему в сознании болью: — «У меня осталось две недели».

Две недели до того, как французы покинут Сейлем. Две недели до того, когда вся ложь станет явью. Две недели для того, чтобы Розалина Морган открыла завесу тайны и дотронулась до истины, которая будет мучительна, жутка и окончательно лишит её сна.

***

Горячий пар от горохового супа соблазнительно манил испробовать блюдо и взывал к аппетиту. Роза немедля вооружилась ложкой и охотно приступила к таинству: возможно, пережитый в недавнем времени стресс приносил свои плоды в виде желания есть. Девушка не задумывалась о причинах и старалась поскорее заесть утаённую от посторонних беду.

— И что же? Алистер и Оскар уехали, не попращавшись? – затаила обиду Грета.

— Они передавали тебе пламенные поцелуи, — слукавил отец, то и дело бросая настороженные взгляды на дочь.

— Не сказали, когда вернутся? – не унималась мачеха.

— Не сказали, — сухо отозвался Роберт, берясь за ложку следом. – Да и что им здесь делать? У Алистера полно дел в Берлине, а у Оскара недавно дочь родилась.

— Не любишь ты гостей, Роберт, — невзначай приметила женщина: — Всякий раз находишь оправдания их уходам.

— Сейлем лишь кажется вместительным, — ответил на редкость строго он. – Но места здесь не всегда и не всем хватит, — Адам, сидевший напротив Розалины, оторвался от супа, когда у него уточнили: — Не так ли, мистер Берроуз?

Когда порой кто-то из родителей Розы обращался к преподавателю, жившему с ними под одной крышей, девушка невольно замирала, желая выслушать речь мужчины.

— Вы несомненно правы, мистер Морган, — с улыбкой отозвался Адам. – Место человека там, где он родился и вырос.

На том беседа была прервана, чтобы насытиться яствами, сготовленными слугами. Розалина по неведомой причине стала вдумчивой, серьёзной, но не отставала от остальных вкушающих пищу, а даже наоборот, обгоняла в скорости приёма.

— Как быстро идёт время, — вдруг прервал тишину отец сквозь повисшую тишину покоя. Роза неосознанно подняла голову, отрываясь от миски и на время переставая жевать. Роберт с некоторой весёлостью сказал: — Две недели, и февраль кончится.

— Вас так радует скорейшее наступление весны? – с улыбкой усомнился мистер Берроуз.

— Конечно, — закивал отец и перевёл взгляд на дочь, добавляя неухищрённое: — Роза родилась в первый день весны. После её дня морозы уходили из Сейлема до следующей зимы.

— Как чудно, — вдруг вставила свои пять копеек Грета, силясь не скривить лицо в пренебрежении. Вмиг улыбка с губ девушки сошла на нет, так и не проявившись, а отец присовокупил мрачный настрой:

— Французы уедут, — Роза заметила, что папа сдерживал улыбку. Факт явно приходился ему по душе, не то, что девушке. — Извините меня за подобную откровенность, но они меня жутко утомили... — глаза мужчины устало прикрылись.

— Видится мне, они постоянно вас донимают, мистер Морган, — не отставал Адам, будто пытаясь подобраться: — Что им от вас нужно?

— Буквально всё, мистер Берроуз, — мрачно ответил Роберт, массируя пальцами виски, терзаемых в головной боли. – Я как знал, что не стоит их принимать у себя. Поздно одумался – Сейлем им чересчур понравился, — по реакции отца можно было понять, что французы вовсе не симпатизировали ему.

Роза ощутила дрожь в пальцах и холодок, пробежавший по спине. Нехорошее предчувствие заскребло в груди, острыми коготками изувечивая сердце.

— Что бы это могло значить? – мистер Берроуз спросил скучающе, как бы заведомо зная, что может предложить глава семейства Морган. – Неужто они желают провести последний бал перед отъездом?

Мистер Морган широко улыбнулся, а потом залился низким, горьким смехом.

— Порой мне кажется, что вы обладаете какими-то колдовскими способностями, мистер Берроуз, — Адам не скрыл добродушной улыбки в ответ, но скупо промолчал. Спустя секунды бодрость Роберта исчезла, представляя в его виде прежнюю усталость. – В том-то и дело, что они этого желают. Уже обмолвились не в первой, — внутренности Розалины скрутило в кокон – ещё один бал. Роберт же не таил недовольство: — Но кому всё за это платить? Конечно же мне. Нет, чтобы на финансирование города, медицины – балы устраивать за уйму денег!

— Роберт, ну что ты горячишься? – скривилась Грета, но стоило отцу посмотреть на мачеху, как лицо её мгновенно переменилось, засияв. – Разве у нас каждый год важные гости приезжают на Сейлем посмотреть? Да и балов-то давно не было.

— И без них было хорошо, — как-то резко, с ярко выраженной мрачностью возразил Роберт. – И без этих гостей тоже.

Розалина всё это время молчала, грустно глядя в тарелку с гороховым супом. Вернее, в его остатки, которые за мгновения не захотелось доедать из-за пропавшего аппетита. В горле образовался плотный комок, а в голове сменялась череда мыслей: «Хочу ли я этого или нет? Хочу в последний раз увидеть его или нет? Хочу тревожить его и себя или нет?».

— Мистер Берроуз, а вы пойдёте на бал? – поутихнув, отец вновь обратился к преподавателю своей дочери.

— Как скоро он? – уточнил мужчина, откладывая столовые приборы в сторону.

— За три дня до отъезда французской делегации, — обозначил Роберт, на что Адам, не раздумывая, помотал головой.

— Боюсь, у меня будут дела в этот день, — отозвался сухо и невзначай посмотрел на Розалину, сидевшую за столом бледным полотном.

— Ох, я бы тоже хотел найти себе другие дела... — устало резюмировал Роберт Морган, в сердцах не представляющий, откуда брать деньги на организацию последнего бала.

Молчание надолго повисло над обеденным столом. В камине тихо потрескивали брёвна и вспыхивали, рассеиваясь, искорки; за окном с неба падал крупными хлопьями снег, оседая на кронах древ и на ледяной почве. На кухне звучали разговоры служанок, решивших передохнуть после приготовления обеда. А где-то наверху, на втором этаже, слышался скрип старых половиц, вытянувший Розалину из глубинных грёз разума.

Девушка поблагодарила всех сидящих и поднялась из-за стола, оставляя взрослых наедине с собой. Лестница, ведущая наверх, показалась Розе темнее, чем было раньше. Прислушиваясь к каждому шороху, посреди светлого дня, Морган испытывала доселе незнакомые ей ощущения.

Она знала, наверху кто-то был.

Чувствовала присутствие незнакомого издалека каждой клеточкой своего тела. Рука невольно потянулась к кулону на шее, о котором она там часто забывала – он неведомо теплел. Роза шумно сглотнула и через усилие ступила на лестницу.

По мере приближения ко второму этажу усиливалось ощущение – некто ждал её наверху.

С осторожностью оглядевшись в коридоре, Роза остановилась после лестницы и фантастично прислушалась к самой себе, сосредоточилась на чувствительности всего тела, подогреваемого неспящим нутром. Атомы кожи, крови, органов, внешних и внутренних – ей впервые казалось испытываемое невообразимым, необъяснимым – она была способна ощутить каждое шевеление, услышать размеренное дыхание вдалеке, но словно над самым ухом. Явь настолько предвиделась нереальной, что девушка пару раз моргнула в попытке выйти из странного наваждения. Мотнула головой, прикрыла свинцовые веки, чувствуя, как горят пальцы на руках, и резко распахнула глаза, убеждаясь.

В её комнате кто-то был.

Она не думала медлить: мгновенно сорвавшись с места, Роза поспешила к двери и через секунду порывисто распахнула её, в тот же миг замирая на пороге.

На кровати сидела Эрика.

— Эрика? – Розалина едва поверила в увиденное и повторно моргнула, сомневаясь в трезвости своего рассудка. Однако девушка, мирно сидящая на кровати Розы, не оказалась галлюцинацией, а была настоящей и живой.

Роза нервно сглотнула, неспешно закрыла за собой дверь и вновь уставилась на подругу, неподвижно сидящую поверх одеяла. Эрика не двигалась и молчала, и появление Розалины никак не отразилось на её лице.

— Эрика? – вновь позвала Роза, решившись сдвинуться с места по направлению к Одли. Наконец, Эрика повернула к ней голову, и Морган застыла на месте, вглядываясь в лицо подруги. Безучастное, уставшее и изнурённое, оно не выражало никакой реакции. – Как ты здесь оказалась?

— Через окно, — ответ привёл Розу в тупик. Она изогнула бровь в недоумении, не сводя шокировано-потерянных глаз с подруги, пока Эрика наблюдала за Розой с чрезмерной внимательностью.

— Оно было закрыто. Изнутри, — по коже пробежали мурашки.

— Я открыла, — уголок губ дёрнулся в слабой улыбке, и тут же опустился. Голубые глаза окутывали холодом.

— Странно как-то... — растерянность не скрылась от Эрики, и она поспешила объясниться:

— Прости, не хотела пугать, — Роза вновь вернула к ней взгляд, полный сомнений и потерянности. – Родители меня не выпускали, будто я какая-то... заразная, — улыбка всё-таки коснулась её губ, но явилась она невесёлой, сложной. Розалина осторожно осматривала девушку. – Твои бы отравили меня обратно, приди я через главную дверь. Пришлось лезть через окно.

— Ты не ушиблась? – тихо спросила Розалин, на что Эрика мотнула головой.

— Нет, я в порядке, — утвердительно кивнула. – В полном порядке.

Роза не знала, чего ожидать в дальнейшем. Поэтому девушка медленно направилась в сторону окна, чувствуя на себе непрерывно следящий и прожигающий взгляд, и даже не стоило видеть его воочию, чтобы становилось не по себе. Два высохших, давно умерших цветка розы придали ей уверенности, что она не одна в доме. Остановившись спиной к окну, Розалина поймала взор подруги.

— Как твоя рана?

— Давно зажила, — улыбчиво ответила она. – А как твои дела?

— Всё по-старому...

— Правда? – притворно изумилась Эрика, на что Роза нахмурилась: подруга никогда не разговаривала с ней в таком открытом тоне фальши. – Отец рассказывал, что ты регулярно проводила время с французами.

— Так складывались обстоятельства, — Одли махнула рукой.

— В пользу французов, понимаю... — она улыбалась, но как-то болезненно, даже мрачно. Розе хотелось уйти, спрятаться от её назойливых глаз, колкой улыбки и пугающе спокойного настроя. – Но ты мне скажи... — Эрика понизила голос до шёпота: — Ты хотя бы молилась за меня?

— Конечно, — без сомнений выпалила Роза, отрываясь от подоконника и вскидывая руки. – Конечно, я молилась за тебя, Эрика! Я просила у Господа, чтобы Он забрал твою болезнь, уменьшил твои страдания! Я волновалась за тебя!

— А так и не скажешь... — ответила лениво она, а у Розалины сердце в пятки ушло. Но словно предвидев возможный поток гнева со стороны подруги, Эрика сделала грустное лицо и жалобно взвыла: — Меня все бросили!

Роза в очередной раз растерялась. Голова шла кругом от быстрой смены эмоций. Чувство вины – самое отвратительное из всех и одновременно обременительное. Нет ничего хуже, чем испытывать вину.

— Прости, я... — Розалин смолкла на полуслове: глаза заблестели от непрошенной влаги. – Я... не хотела тебя оставлять.

— Не вини себя, — прошептала Эрика. – Твоей вины здесь нет.

Морган больше не смогла сдерживать себя: она отмела боязнь и бросилась к Эрике, падая к ней на кровать и прижимая к себе в объятиях. Невыносимо переживать то, как от близости остаётся только слово, а стена, невидимая и пугающая, воздвигается между двумя сердцами. Их нити дружбы медленно разрывались.

— Прости меня... — прошептала Роза, пуская горькие слёзы: — Прости...

Эрика не двигалась. Ни звука не прозвучало, пока Морган, ведомая пожирающим изнутри чувством стыда, молила подругу простить её. Однако вскоре руки Эрики обвились вокруг Розы: объятия стали крепче, теплее. Полученная реакция вынудила Розу предательски всхлипнуть.

— И ты... — тихо проговорила Эрика: — Прости меня.

Резкая смена положения – Роза вздрогнула всем телом, поперхнулась воздухом и упала спиной на пол. Эрика придавила её своим весом, стиснула руками шею подруги с силой, кошмарно меняясь в лице. Неузнаваемая, Эрика Одли в порыве ярости сжала горло Розы, срывая с уст девушки тихий стон боли.

— Из-за тебя я теперь не я.

Лицо поспешно краснело от нарушенного кровообращения. Дыхание исчезло при падении от ужаса, однако сейчас стремительно покидало возможности Розалины. В глазах темнело, образ гневной, больной Эрики становился размытым. Роза постепенно затихала в отчаянных попытках ухватиться за ускользающую реальность, жадно и тщетно хватая ртом воздух. Чужие руки сжимались вокруг её шеи нестерпимей.

«Я не умру. Не сегодня», — забилось внутри Розы наперекор действу, воспротивилось всему, что окружало и показалось вмиг ненужным. – «Я не умру... Сейчас!».

Розалина ощутила прилив сил: резко оторвала руки от пола и впилась ладонями в горло Эрики, заставив подругу расстеряться от неожиданности. Мощно сдавив шею Одли, Роза ощутила, как хватка Эрики ослабла – это дало ей фору в секунды.

Она закричала, что было мочи, долго и протяжно, зовя на помощь, чем ещё больше осадила Эрику, мгновенно слезшую с Розы и закрывшую уши руками. Розалина истошно задышала, крепче хватаясь и за жизнь, и за свои потаённые возможности. Тело загорелось от неведомых сил – Морган повернула голову в сторону Эрики, видя, как она сжалась, забилась в угол около кровати и зажмурилась, будто ей было страшно.

Невиданная ранее ярость захлестнула Розу молниеносной волной.

Она ловко поднялась с пола и на всех порах подскочила к Эрике, хватая подругу за грудки и вырывая её из угла. Придерживая Одли на весу, Розалина даже не осознавала собственных действий, когда вскрикнула в лицо Эрики:

— Что ты такое?! – и без того бледное лицо девушки превратилось в белый лист.

Голубые глаза не сходили с Розы, словно видя нечто, что раньше не представлялось даже вообразимым. Голубые радужки отражали чрезмерную яркость, и, будто смахнув туманное, тяжёлое наваждение в своём рассудке, Розалина несколько раз моргнула, видя саму себя в отражении глаз напротив.

Она горела не только внутри, но и внешне.

Протяжный крик Розы не заставил долго ждать результата: дверь распахнулась, ударившись о стену, и девушки устремили потерянные взгляды на мужчин, застывших на пороге в комнату.

— Что здесь происходит?! – злостно прикрикнул отец Розалины, наблюдая, как его дочь остервенело держит подругу за грудки. Опомнившись, Роберт посмотрел на Эрику: — Ты? Как ты здесь оказалась, Эрика?

Роза отпустила подругу и встала перед ней, как бы этим жестом защищая от нападений отца.

— Пап, я всё объясню... — негромко молвила она.

— Ни слова! – грозно отсёк отец, даже не взглянув в сторону дочери. Он неотрывно наблюдал за Эрикой Одли, боязливо стоявшей за спиной Розы. – Мистер Берроуз, у меня к вам просьба: отведите Эрику на первый этаж. Грета, останься с Розой. Я за Джонатаном и обратно...

Когда Роберт скрылся в дверях комнаты, а мистер Берроуз немедля подошёл к девушкам и осторожно перехватил Эрику за руки, принимаясь уводить её на первый этаж, Роза ощутила небывалую слабость. Голову вмиг окутало болью: девушка упала на кровать и сгорбилась, запуская пальцы в корни волос.

— Это же надо так орать! – гаркнула вдруг мачеха, решившая напомнить о своём существовании в самый неподходящий момент. – Весь Сейлем разбудила! Позор!

Только Розалин нашла в спутанных мыслях что-нибудь здравое, чтобы оправдаться в своём поведении перед мачехой, как женщины и след простыл. Девушка даже не услышала, как хлопнула дверь, оставляя её в замкнутом пространстве, ежесекундно сдавившим веки сильнее.

Роза вновь понурила голову, руками хватаясь за волосы сильнее: она чувствовала, как из неё рвался новый, мощной громкости крик, и стиснула зубы, до крови во рту прокусив язык, чтобы не выплеснуть его наружу. Нечто жило в ней, и оно пугало не менее, чем всё происходящее в Сейлеме и то, что минутами ранее творилось в её комнате.

Эрика пыталась её убить и почти достигла желаемого, но Роза предвидела иной для себя исход.

«Не сегодня», — повторилось эхом в сознании девушки. Дрожь перерастала в лихорадку, но Розалине по неведомой причине становилось свободнее дышать. – «Не сейчас».

***

Розалина изо всех сил сдерживала слёзы, не желая демонстрировать Айзеку свою слабость. Девушка сжала челюсти и дрожала не только изнутри, но и внешне. Безусловно Айзек видел её перемену, проявившуюся отчуждённость и чувствовал её страх. Вновь.

— Розалина... — окликнул её тихо, осторожно, сделав к ней шаг навстречу. Девушка попятилась от него.

— Мне всё равно, — вытянула руку вперёд и ровным тоном ответила она, внушая, в первую очередь, самой себе. Айзек оцепенел, не решаясь подойти ближе. – Не оправдывайтесь. И ничего не делайте, — Роза посмотрела на него: огненные глаза смешали в себе злость и боль. Однако пламя неистовее пробивалось сквозь слёзы. – Не делайте того, о чём пожалеете в последствии.

Наперекор её боязни и страданиям Айзек неумолимо приблизился к ней. Они не сводили глаз с друг друга.

— Отныне нет смысла жалеть. Я всего лишь на всего хочу, чтобы вы не переживали.

— Я тебе не верю... — шептала, неотрывно следя за его эмоциями.

Недолго думая, Айзек порывисто коснулся её лица, вбирая его в ладони. Приблизился к ней, пока она всячески старалась отдалиться от него, исступленно мотая головой.

— Не верь мне, Роза... — шепнул в её губы, обжигая горячим дыханием кожу. Слёзы сорвались с плотно стиснутых век вниз, побежали по его ладоням. Крупная дрожь била их тела. – Верь самой себе.

Встреча губ оказалась невыносимой пыткой: всё нутро Розы воспрепятствовало происходящему точно, как и естество Айзека. Перед глазами вспыхивали огни, распадавшиеся искрами, загорались звёзды во мраке их решений. Розалина воспротивилась самой себе и потянулась к Айзеку в ответ, опаляя жгучим дыханием подбородок, и припала к нему в горючей тоске, в беспощадной панике и разрывающей на части страсти.

Словно иного исхода быть не могло. Они не могли представить, как сложились бы их судьбы после первой встречи. Девушка боялась его, остерегалась и наравне со всем желала его. Молила Господа, чтобы в ней исчезли эти чувства, ведь они порочны, инородны. Она не знала, насколько была права: Айзек уничтожался медленно, частями лишался того, чему он раньше следовал. Кровь бушевала под его кожей, отравленная, и не воспринимала его попыток противодействовать яду. Он шёл напролом, он был против самого себя. Айзек желал Розу не меньше её.

На мгновение прервав поцелуй, Роза пылко спросила, потерянно глядя на его губы:

— Ты чувствуешь это? – голос дрожал от бурного эмоционального коктейля. – Чувствуешь?

— Чувствую... — прошептал, глядя в её глаза, не находившие сил смотреть на него. Его переполняло всё, что смешалось и стало неконтролируемым: — Мы нездоровы... — он прикрыл глаза: стало трудно дышать. – Мы не уцелеем, если продолжим.

— Не уцелеем...

Думать было сложно – действия давались проще. Следовать ощущениям, будоражащим, постепенно убивающим их, было как никогда раньше легко, хорошо и до невозможности сносно. Губительная смесь – их явь, летальный исход – их близость. Противоядия от возникшей связи не существовало в природе, а жажда безжалостно истощала их и одновременно захлёстывала волнами, одолевала. В этой борьбе не будет победителей – только проигравшие.

Роза и Айзек знали, что теряли нить прошлых жизней, но не чувствовали поражения. Они испытывали победу, наполняясь неизведанными ранее силами, и сражали самих себя в общей битве.

Он разорвал поцелуй первым, прижался к её лбу своим, не находя возможности продолжить. Но слёзы, вновь горячо коснувшиеся его пальцев, вернули его внимание к её лицу, заплаканному, потерянному. Айзек осторожно убрал мокрые дорожки со щёк, со всей нежностью и трепетностью рассматривая лицо Розы. Сквозь молчание она подняла на него глаза, наблюдая его взволнованность, и вымолвила страшное признание:

— Когда зацветёт вереск, огонь во мне окончательно потухнет.

***

—Но мы... опоздали. Мы не успели защитить вас, Роза, и мы сожалеем о том, что вам пришлось пережить... — Адам тяжело прикрыл глаза и громко вздохнул.