17 глава
Но ты ошибалась. Это был не конец.
Темнота не была покоем. Она была лишь занавесом, который снова раздвинулся, чтобы впустить боль. Острая, рвущая агония в груди ударила с новой силой, заставив всё тело содрогнуться в холодном поту. Ты была жива. Ты всё ещё чувствовала. И это было самым страшным наказанием.
И снова школа. Бесконечный, замкнутый круг самого горького года твоей жизни. Ты уже почти поверила, что этот кошмар - твоя вечность. Ты спускалась по широкой лестнице, и каждая ступенька была отполирована до блеска памятью и болью.
Сзади, на пару пролётов выше, спускались двое. Те самые. Ким и его дружок Пак. Их жизнь состояла из скуки, наглости и мелкого вымогательства.
Один из них, Ким , догнал тебя. Его плечо намеренно толкнуло твоё.
- Эй, что после школы делаешь? - его голос, сиплый от сигарет, прозвучал слишком близко. Он поравнялся, и ты почувствовала на себе его взгляд, скользящий как грязь, - Может, прогуляемся? Ко мне зайдём, - Он игриво приподнял брови, а его приятель сзади раздался тупым смешком.
- Я никуда с тобой не пойду, - ты отшатнулась, оттолкнув его руку, и заспешила вниз, сердце колотилось где-то в горле.
- Стой, куда собралась? - он не отставал. Его пальцы впились в лямку твоего рюкзака, потом в рукав кофты, цеплялись за плечо. Запах дешёвого одеколона и пота ударил в нос.
- Отстань! Я же сказала! - ты резко развернулась, пытаясь вырваться, оттолкнуть эту налипшую грязь. Но в панике ноги запутались друг о друга. Ты пошатнулась на краю ступеньки.
И полетела вниз.
Мир превратился в карусель из мелькающих потолков, перил и собственных рук, пытающихся за что-то ухватиться. Потом оглушающий удар. Сначала спиной, потом затылком о бетонный выступ. Боль, острая и размытая одновременно, взорвалась в черепе. В глазах поплыли тёмные пятна.
Последнее, что ты услышала сквозь нарастающий звон в ушах, был не голос того, кто толкнул, а его приятеля. Полный не столько ужаса, сколько раздражения.
- Ты че, дебил, натворил? Не мог просто бабки стрясти? - слова звучали приглушённо, смешиваясь вместе с топотом убегающих ног.
А потом наступила тишина. Глубокая, одинокая, и такая знакомая.
Ты очнулась на жесткой кушетке в кабинете медсестры. Она, не глядя тебе в глаза, сухо констатировала сотрясение, выписала справку на три дня и велела показаться в больнице. Никаких вопросов "как это случилось?". В её взгляде читалось усталое равнодушие: очередная неуклюжая ученица, набившая шишку. Для всех ты сама упала. А правда, даже если бы ты её выкрикнула, повисла бы в воздухе никем не услышанным эхом.
Ты молча, держась за стенку, поплелась домой.
Дома пахло едой и тишиной. Мама занималась своими делами. Ты не выдержала и, не постучав, вошла к ней в комнату.
- Почему так рано? Уроки прогуливаешь? - её голос прозвучал из-за спины, без интонации. Она даже не обернулась, продолжая разбирать бельё.
- Мама..., - голос сломался, - Они толкнули меня с лестницы.
Ты подошла ближе, слёзы уже текли по щекам, смывая пыль и стыд. Всё внутри рвалось наружу: боль, страх, отчаяние. Всё, что копилось с того дня на пляже. Ты жаждала одного - чтобы она обернулась, обняла, сказала, что всё будет хорошо. Чтобы её руки стали твоим укрытием.
Мама медленно повернулась. Но её взгляд...он был пустым. Не злым, не холодным, просто пустым, будто смотрел сквозь тебя на что то далёкое и неважное.
- Что ты хочешь, чтобы я сделала? - спросила она, сделав шаг навстречу, - Пожалела тебя?
- Но я...я не виновата в её смерти, - выдохнула ты, всё ещё цепляясь за последнюю соломинку, за веру в то, что где то там, под слоем горя, она всё ещё твоя мама.
Ответом был резкий, чёткий звук. Не крик, а оглушающая пощёчина. Ладонь врезалась в щёку с такой силой, что голова дёрнулась в сторону. Боль была острой и унизительной. Но хуже боли был взгляд в её глазах - в них не было даже злости. Лишь глухое, бездонное разочарование. В тебе. В том, что ты жива, а Джиён - нет.
Ты не стала ничего говорить. Развернулась и вышла, громко, на весь мир, хлопнув дверью своей комнаты. Слёзы вдруг разом иссякли, словно выжглись изнутри тем самым ударом. Ты села на край кровати, не раздеваясь, и просто смотрела в стену. Обида была уже не на маму, не на хулиганов, не на школу. Она была на весь мир. Жестокий, несправедливый, который отнимает одно за другим и даже не даёт права на боль. Ты сидела в тишине, и внутри росла не злость, а тяжёлое безразличие.
Дверь старого шкафа с громким, душераздирающим скрипом начала отворяться сама по себе. Ты уже знала, знала каждой клеткой, что сейчас начнётся очередная пытка. Но знание не спасало от страха - мурашки побежали по спине, а сердце застучало так, словно пыталось вырваться из грудной клетки.
И она вышла. Но это была не Джиён. Это было её искажённое, утопленное отражение. Её кожа, когда то смуглая и гладкая, была неестественно вздутой и мертвенно-бледной, будто её долго держали в воде. Глаза, всегда такие живые, теперь были огромными, выпученными, застывшими в немом ужасе и, казалось, вот вот вывалятся из орбит. По всей коже, словно страшная сыпь, лежали багровые и синюшные пятна. А губы, которые обычно растягивались в беззаботной улыбке, теперь были неестественно синими, плотно сжатыми в беззвучном крике.
Ты отползла к изголовью кровати, в самый дальний угол, пытаясь вжаться в стену, слиться с ней, стать невидимой. Но стена была холодной, твёрдой и безжалостной. Она не принимала тебя, а, казалось, наоборот - выталкивала вперёд, навстречу этому медленно приближающемуся кошмару, который пах стоячей водой и смертью.
Она двигалась медленно, тягуче, как будто вода мешала каждому шагу. Из её синих губ вырывалось лишь хриплое, булькающее мычание, лишённое смысла. Ты не могла произнести ни слова. Голос застрял где то глубоко в горле, скованный ужасом.
Джиён, или то, что от неё осталось, взобралась на кровать. Пружины жалобно заскрипели под её неестественной тяжестью. Она поползла к тебе, и каждый её дюйм приближения отнимал у тебя последние силы. Ты была обездвижена, не страхом, а чем то более глубоким. Это была она. Пусть искажённая, пусть ужасная. Твоя сестра. И ты не могла заставить себя оттолкнуть её, причинить ей боль, даже такую.
Её руки, холодные и склизкие, как водоросли, медленно обвили твою шею. Сначала это было почти как объятие. Потом пришёл густой запах, сладковато гнилостный, запах тины и глубокой воды. И тогда холодные пальцы сжались.
Воздух перестал поступать в лёгкие. Горло сдавила невыносимая, костяная тиска. Ты забилась, инстинктивно пытаясь оторвать эти руки, но они были неподвижны, как стальные кандалы. Ты пыталась крикнуть, но из горла вырвался лишь сиплый, беззвучный хрип. Это было бесполезно.
- Это же ты убила меня? - прозвучало прямо у самого уха. Но это был не голос Джиён. Это был низкий, животный рык, полный ненависти и торжества.
И в этот миг ты всё поняла. Это не она. Это никогда не было ею. Это была лишь маска, кошмарная кукла, созданная твоей же болью, чтобы мучить тебя.
Сознание начало плыть. В глазах потемнело. И в последнем сгустке мрака в углу комнаты ты увидела её. Свою копию. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на твою агонию с той же хищной, спокойной усмешкой.
- Иди за мной, - прошелестел её голос, чистый и ясный сквозь нарастающий гул в ушах. Она протянула к тебе руку - но не ту, что была у Джиён, а свою собственную, искажённую, почти сросшуюся с тенью, - Дальше всё будет только хуже. Гораздо хуже.
Ты, из последних сил, слабо помотала головой, отказываясь. Но сил не оставалось. Тёмные пятна перед глазами слились в одну сплошную, непроглядную ночь. Давление на шею, рык, усмешка. Всё это растворилось в густом, беззвучном вакууме, куда ты и провалилась, наконец отключаясь.
Ты дёрнулась всем телом и оказалась сидящей на ледяном кафеле. Сознание налетело как ударная волна, принеся с собой всю палитру боли. Руки метались, не зная, за что ухватиться - за грудь, где горела огнём, словно только что оставленная рана, или за шею, на которой всё ещё пылали жгучие полосы от мёртвых пальцев. Каждое дыхание было хриплым и прерывистым, будто лёгкие забыли, как работать.
И тут что-то внутри рухнуло. Ты не просто заплакала. Ты разрыдалась. Громко, с теми глубокими, срывающимися с души рыданиями, которые копятся годами. Это была не просто боль от сегодняшнего кошмара. Это была усталость. Усталость от всей той несправедливой, чудовищной боли, которую ты безропотно несла последние пять лет. Каждой клеткой ты помнила унижения, пощёчины, взгляды, полные отвращения, одиночество. А сны... они не давали забыть. Они преподносили эту боль снова и снова, увеличивая её, как в кривом зеркале, заставляя переживать в стократном размере.
Всё это вырвалось наружу в одном потоке слёз и стонов. И в этом потоке родилось новое, незнакомое чувство - не вина, а огромная, всепоглощающая жалость. Жалость к себе. К той девочке, которая осталась одна, которую все бросили, которую мир решил сломать. И мысль, ясная и горькая, пронзила всё существо: ты этого заслуживаешь. Не наказания, а именно этой жалости. Эта боль, эти слёзы - они твои по праву. Ты имеешь на них право. Потому что ты ни в чём не была виновата. Не в смерти сестры, не в жестокости других, не в том, что мир оказался таким чёрствым. Ты просто жила. И тебе было больно. И сейчас, на этом холодном полу, в кромешной тьме, ты наконец позволила себе это признать и выплакать всю ту боль, которую так долго в себе держала.
Хёнсу подскочил к тебе, его глаза были привычно широкие от тревоги. Он замер в шаге от тебя, его руки повисли в воздухе - он хотел помочь, коснуться, но не смел, боялся сломать что то хрупкое. Он просто смотрел, как ты разваливаешься на части, и в его взгляде была собственная, безмолвная агония.
- Мне...что нибудь сделать? - его голос прозвучал сдавленно, будто и ему самому не хватало воздуха, - Я всё решу. Ты больше никуда не выйдешь. Ынхёк больше тебя не отправит никуда.
- Я ничего не хочу, - выдохнула ты сквозь прерывистые рыдания, слова вышли тихими, - Я просто хочу уйти. Есть ли способ...просто исчезнуть? Это что, ещё одно наказание? Но за что? Что я такого плохого сделала?
- Ты ни в чём не виновата, - произнёс он твёрдо, и в его голосе впервые зазвучала не тревога, а горькая уверенность.
Он медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление, опустил руку и положил её тебе на плечо. Его прикосновение должно было быть утешением. Но в момент, когда его ладонь коснулась твоей кожи, мир перевернулся.
Будто мощный разряд тока пронзил всё тело. Не боль, а ослепительная вспышка. Не твои воспоминания, а его.
Ты увидела Хёнсу. Юного, с открытым лицом, протягивающего руку однокласснику, упавшему на фтубольном поле.
Затем - того же одноклассника, но уже с перекошенной от злости гримасой, бьющего его кулаком в школьном туалете, потом снова, и снова, и снова. Издевки. Унижения. Каждый день.
Родителей, отводящих взгляд: "Потерпи, сынок. Не усугубляй. Его отец начальник твоего папы".
Его собственную боль, глубокую и тихую, в которую он уходил всё дальше, пока не научился не чувствовать ничего.
Всё это - годы страданий, сжатые в несколько секунд, - обрушилось на тебя лавиной. Ты с вскриком отпрянула, вырвавшись из под его руки, будто она была раскалённым железом.
Он сделал то же самое - отшатнулся, схватившись за свою ладонь, с лицом, искажённым шоком и тем же самым, зеркальным пониманием. Он тоже увидел. Увидел тебя. Твои слёзы на пляже, пощёчины матери, ледяные взгляды в школе, ночные кошмары и эту всепоглощающую жалость к себе, которую ты только что осознала.
Вы сидели друг напротив друга на холодном полу, разделённые всего метром, но чувствуя, будто только что заглянули в самые потаённые, окровавленные уголки душ друг друга.
Слёзы вдруг перестали течь. Не потому что боль ушла. Ты посмотрела на Хёнсу, на его напряжённое, всё ещё шокированное лицо, и осознала: ты не одна. Не единственная, кого жизнь взяла и переломила пополам, как сухую ветку.
Мир был жесток не только к тебе. Он был жесток ко многим. Но Хёнсу...он нёс свою боль в себе все эти годы. И он всё ещё мог протянуть руку. Всё ещё мог быть тем, кто стоит на пути, кто прикрывает собой. В его душе, истерзанной и затоптанной, всё ещё теплился тот самый свет, который в тебе, казалось, погас навсегда.
- Прости, - выдохнула ты, сглотнув ком в горле, и неуверенно поправила растрёпанные, мокрые от слёз волосы.
- За что? - его вопрос прозвучал тихо, с искренним непониманием.
Ты на секунду закрыла глаза. Как объяснить это чувство? Вину за то, что считала свою боль уникальной? Стыд за свои слёзы перед тем, кто молча терпел ад?
- Если я извинюсь перед тобой... за весь мир, - прошептала ты, отводя взгляд в сторону, в тень, - тебе станет легче?
Он не ответил. Просто сидел, глядя на тебя, и в его молчании не было ни да, ни нет. Было лишь понимание твоего порыва. Потом он сунул руку в карман своей поношенной куртки и достал маленькую, помятую картонную коробку. Без слов протянул её тебе.
- Держи, - сказал он просто, - Если вдруг нужно.
Ты взяла коробку. Обычный пластырь, с детским принтом - смешные зверушки. Абсурдный предмет в этом аду.
- Где ты это взял? - спросила ты, ощущая странный диссонанс.
- Ыню принесла, - ответил он, и в его голосе промелькнула тень чего то тёплого, почти улыбки, когда он произнёс это имя.
Ты посмотрела на пластырь, потом на свои руки - исцарапанные, но уже без свежих ран. Регенерация делала своё дело. Ты молча положила коробку обратно на пол между вами, странно на нее посмотрев. Ты не хотела ее принимать по неизвестной причине, в сердце что то кольнуло, скорее всего о себе давала знать заживающая рана.