24 глава
Случилось это громко, публично и по-дурацки. Карнавал и Егор расстались так, как и жили — на глазах у всех. Взаимные песни-разоблачения, посты с намёками, интервью, где сквозь зубы желали друг другу «счастья». Я следила за этим цирком с каменным лицом, изредка ловя на губах горьковатую усмешку. Ирония была в том, что его «удобная база» оказалась минным полем, а моё тихое, простое счастье с Максимом... рассыпалось как карточный домик. Не громко. Тихо. От вечных «ты меня не понимаешь» и молчания за завтраком, которое стало громче любых ссор.
И вот мы снова сидим на его кухне. Той самой, в Москва-Сити. Только теперь он не пытается варить кофе. Просто сидит, подперев голову рукой, и смотрит в окно на слепящие огни ночного города. У меня в руках — стакан воды. Мы оба разбиты. Но не друг другом. Другими людьми. И в этом есть странное, горькое утешение.
— Песня у неё дурацкая вышла, — первым нарушает тишину Егор, не меняя позы. — Припев кривой. А у меня — слишком злая.
— Зато честная, — замечаю я, и мы одновременно понимаем абсурдность этого «зато». Уголки его губ дёргаются в подобии улыбки.
— Да уж. Честность — наше всё. До добра не доводит.
Мы снова замолкаем. Но это молчание уже не то, что было раньше — ни напряжённое, ни комфортное. Оно — уставшее. Общее. Мы как два солдата, вернувшиеся с разных войн, но в одинаково грязных и порванных мундирах.
— А твой... архитектор? — осторожно спрашивает он.
— Не мой. Уже. Оказалось, у него в чертежах на нашу жизнь не было места для моих командировок. А у меня — для его вечной сосредоточенности на работе. Сошлись, разошлись. Без песен.
— Повезло, — хрипло усмехается он. — Мне бы так. Без песен.
Он наливает себе виски, делает глоток. Предлагает взглядом мне. Я качаю головой.
— Знаешь, что самое смешное? — он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу ту же усталую ясность, что чувствую сама. — Я читал комменты под нашими треками. Пишут: «Ой, как больно, наверное!». А я... ничего не чувствую. Пусто. Как будто не про меня всё это.
— Потому что это и не про вас, — говорю я тихо. — Это про образы. Про Егора Крида и Валю Карнавал. Не про тех, кто вот тут сидит.
Он смотрит на меня долго, а потом кивает. Медленно, тяжело.
— Да. Именно. А кто вот тут сидит, Юль? Кто мы сейчас?
Хороший вопрос. Мы не те враги из детства. Не те влюблённые, прятавшиеся от всех в его комнате. Не те почти-чужие, вежливо переписывающиеся. Мы — два осколка. Отшлифованные другими людьми, потрёпанные жизнью, с тупыми краями. И мы узнаём друг друга. Не по старым шрамам, а по новым.
— Разбитые кувшины, — вдруг вырывается у меня. — Которые уже нельзя склеить, чтобы не протекали. Но из которых уже не попьёшь.
Он фыркает, но в его фырканье нет насмешки.
— Поэтично, Гарипова. Мрачновато, но в точку.
Он отодвигает от себя бокал и кладёт голову на скрещенные на столе руки. Смотрит на меня снизу вверх.
— И что теперь? Снова разбежимся по углам, зализывать раны?
— А есть силы бежать? — спрашиваю я честно.
Он не отвечает. Просто протягивает руку через стол. Не для того, чтобы взять мою. Просто кладёт свою ладонь рядом, тыльной стороной вверх. Приглашение? Жест перемирия? Или просто констатация факта, что мы здесь, и нам больше некуда спешить?
Я опускаю свою руку рядом. Не касаясь. Просто — рядом. Две разбитые истории на холодной столешнице из светлого дуба.
— Ничего, — говорит он вполголоса, уже закрывая глаза. — Просто побудем так. Пока. Двумя разбитыми кувшинами на одной полке.
И мы сидим. Без надежды, без боли, без ожиданий. Просто два человека, которые слишком много знают друг о друге и о мире, чтобы что-то играть. И в этой новой, горькой, взрослой тишине есть своя, странная правда. И, может быть, своё — очень хрупкое и временное — спасение.