25 глава
Я медленно открыла глаза. В висках стучало, во рту был вкус ваты и чего-то кислого. Сознание возвращалось обрывочными, несвязными картинками: смех, звон бокалов, его голос, низкий и размытый, свет от торшера, отбрасывающий длинные тени.
Я поняла, где нахожусь, ещё до того, как смогла сфокусировать взгляд. Диван в гостиной Егора. И я... я обнимала его. Моя рука была закинута ему на грудь, лицо уткнулось в пространство между его плечом и шеей. Его рука лежала у меня на спине, ладонь тёплой тяжестью прижимала меня к себе. Я была в... в одних его спортивных шортах и своём лифчике. Он — в одних боксёрских шортах.
Я осторожно приподняла голову. Он не спал. Лежал, глядя в потолок, его лицо было застывшим и усталым. На полу, у дивана, валялось четыре пустые бутылки от вина. Красного. Две — на боку.
«Ты что-то помнишь?» — прошептала я, и мой голос прозвучал сипло и неуверенно.
Он медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах не было ни насмешки, ни нежности. Была пустота и такое же недоумение, какое, наверное, было в моих.
— Фрагментарно, — хрипло ответил он. — Помню, как ты кричала, что архитекторы — зануды. А я... что-то про то, что блогеры — поверхностные.
— Остроумно, — пробормотала я, опуская голову обратно на его плечо. От движения мир поплыл, и я застонала.
— Не двигайся, — он автоматически, не глядя, погладил меня по спине, как будто это могло унять головную боль. — Я помню... как мы договорились, что все вокруг — идиоты. Кроме нас. Потому что мы — самые главные идиоты.
— А потом? — спросила я, закрыв глаза. От его прикосновений становилось немного легче, но стыд и неловкость накатывали новой волной.
— А потом... темнота.
Мы лежали в тишине, нарушаемой только гулом кондиционера. Его рука не убиралась. Моё тело не стремилось отодвинуться. Было слишком похмельно, слишком грустно и слишком... привычно. Как будто за эти годы наши тела забыли все обиды и помнили только это: как держаться друг за друга, когда больше не за что держаться.
— Мы допились до беспамятства, — констатировал он без эмоций.
— Похоже на то.
— И разделались.
— И это тоже.
Он глубоко вздохнул, и его грудь поднялась под моей щекой.
— Мы деградируем, Юль.
— Согласна. Но... тепло.
Он фыркнул, и это было почти смешно. Почти. Он наконец повернул голову, чтобы посмотреть на меня. С близкого расстояния я увидела, что его глаза тоже красные и уставшие.
— Что будем делать?
— Не знаю. Лежать. Пока мир не перестанет вращаться.
— Или пока не придут уборщики и не вынесут нас вместе с этими бутылками.
Я слабо улыбнулась, и он в ответ тоже. Это был жалкий, похмельный, абсолютно негероический момент. Но в нём, в этом совместном падении на дно, была какая-то странная честность. Мы не играли в сильных. Не притворялись, что всё в порядке. Мы просто были здесь — два разбитых человека в беспорядке из пустых бутылок и прошлых ошибок, и единственное, что имело смысл в эту секунду, — это тепло его кожи под моей ладонью и тяжёлая, защищающая рука на моей спине. Всё остальное можно было решить позже. Гораздо позже.