20 глава
Обед он и правда приготовил. Яйца пашот (оказывается, научился), идеальные тосты с авокадо. Мы ели на кухонном острове, и его нога под столом всё время касалась моей. Ласковый, домашний, мой.
— Знаешь, — начал он, отодвинув тарелку и потягивая апельсиновый сок. — Есть тут одна девочка. Блогер. Валя Карнавал, может, слышала?
Мир на секунду замер. «Девочка. Блогер». Слова упали между нами тихо, но с грохотом обвалившейся стены. Я почувствовала, как под маской спокойствия что-то внутри замирает, а потом с треском ломается. Но лицо не дрогнуло. Я научилась.
— Кажется, мелькала в ленте, — сказала я ровным тоном, отрезая кусочек тоста. — Симпатичная. Весёлая.
— Да, — он оживился, не замечая, как я вцепилась в вилку. — Она классная. Не зазналась, хотя подписчиков — миллионы. Мы иногда переписываемся. Она просила совета по музыке для своих роликов, я консультировал. Потом просто стали болтать обо всём. Она... она как глоток свежего воздуха после всей этой индустрии. Никакого пафоса, никаких игр.
Он говорил с искренним энтузиазмом. Без тени вины. Как о хорошем друге. И от этого было в тысячу раз хуже. Потому что в его голосе звучала та самая лёгкость, которая когда-то была между нами. И теперь он находил её с кем-то другим.
— Здорово, что у тебя появился такой друг, — выдавила я, и мои губы растянулись в то, что должно было быть улыбкой поддержки. — В нашем мире настоящих людей днём с огнём не сыщешь.
— Именно! — он тронул мою руку через стол, и его прикосновение, ещё минуту назад такое желанное, теперь обжигало. — Я рад, что ты понимаешь. Многие бы начали ревновать с порога. А ты... ты всегда была выше этого.
«Выше этого». Да. Я была выше этого. Я годами тренировалась быть выше боли, выше ожиданий, выше потребности быть для кого-то единственной. Но сейчас, глядя на его открытое, довольное лицо, я чувствовала себя не «выше», а где-то глубоко внизу, в тёмной яме, куда с грохотом падали обломки моей только что выстроенной хрупкой надежды.
Он рассказывал дальше — про её смешные видео, про её взгляд на жизнь. Я кивала, поддакивала, даже шутила. Ведя себя как самая образцовая, понимающая подруга. А внутри леденело всё. Каждое его слово о ней было маленьким уколом. «Иногда переписываемся» значит «часто». «Болтаем обо всём» значит «делится тем, чем когда-то делился со мной».
— Она, кстати, большой поклонник твоих съёмок для Vogue, — невзначай бросил он, и это было последней каплей. Он обсуждал меня с ней. Я была темой их разговоров. От этой мысли стало физически тошнить.
— Надо же, — произнесла я, и мой голос прозвучал как-то издалека. — Мир тесен.
Обед закончился. Я встала, чтобы помыть посуду, отгородившись от него барьером из воды и пены. Он подошёл сзади, обнял за талию, прижал губы к плечу.
— Спасибо, что выслушала. Это много для меня значит.
Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается предательская капля, которую я тут же смыла брызгами из-под крана.
— Всегда, — прошептала я.
Внутри что-то сломалось окончательно. Не злость, не ревность в её чистом виде. А понимание. Понимание того, что его жизнь за годы без меня стала огромной, сложной, заполненной множеством людей. И в ней, в этой новой жизни, для меня нашлось место «понимающей подруге», «бывшей, которая всё прощает». А я... я всё эти годы тащила в себе его образ как единственную, неизменную константу. Как тихую боль, которая определяла все мои поступки.
Я вытерла руки и обернулась к нему, снова надев маску лёгкости.
— Пойду, пожалуй, соберу свои вещи. У меня сегодня вечером ещё дела в агентстве назначены, совсем забыла.
Его лицо вытянулось от искреннего разочарования.
— Серьёзно? А я думал...
— Мы ещё успеем всё наверстать, — перебила я, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. Холодный, быстрый поцелуй. — Ты же теперь в Москве надолго.
Я собирала разбросанные по его квартире вещи с методичной скоростью. Каждый предмет, напоминавший о прошедших сутках, теперь казался чужим. Он помогал молча, чувствуя, наверное, какую-то невидимую стену, но не понимая её причин.
У выхода он снова попытался обнять меня, но моё тело уже было напряжённым, готовым к отступлению.
— Юль, всё в порядке?
— Всё прекрасно, — улыбнулась я ему своей самой ослепительной, модельной улыбкой. Той, что не доходила до глаз. — Позвонишь?
Он пообещал. Я ушла, так и не обернувшись. Спускаясь на лифте, я поняла, что поддержала его, как и обещала. Не упрекнула, не устроила сцену. Я была сильной. Именно такой, какой он когда-то хотел меня видеть.
Но та часть меня, что только что начала оттаивать в его объятиях, снова замёрзла наглухо. Потому что быть «выше этого» оказалось самым болезненным и одиноким чувством на свете. А имя «Валя Карнавал» теперь жгло изнутри, как клеймо на едва затянувшейся ране.