12 глава
Вечер тянулся мучительно медленно. Родители действительно ушли на выпускной банкет Егора. В квартире стояла непривычная, гулкая тишина. Я переоделась в самые мягкие, уютные домашние штаны и его старую футболку, которую он когда-то забыл у нас и которую я... не стала возвращать. В ней пахло им.
Я то пыталась читать, то смотрела в окно, то просто лежала на кровати, положив руку на то место, где обычно лежал его телефон, когда он ночевал здесь. Каждая минута отдавалась тихим, ноющим эхом внутри. В шесть тридцать я уже не могла сидеть на месте и начала ходить по комнате, будто тигр в клетке.
В семь пятнадцать раздался звонок в дверь. Сердце прыгнуло в горло. Я бросилась открывать, даже не посмотрев в глазок.
Он стоял на площадке. Не в костюме, а в простых чёрных джинсах, кроссовках и тёмной толстовке. За плечами — почти пустой рюкзак. Видимо, всё основное уже было в аэропорту или у родителей.
— Привет, — сказал он тихо, и я увидела в его взгляде ту же усталую грусть, что копилась весь день во мне.
— Привет. Заходи.
Мы прошли в мою комнату. Он огляделся, как будто стараясь запомнить всё до последней мелочи: плакаты на стенах, беспорядок на столе, плюшевого медведя на кресле.
— У тебя тут как всегда, — заметил он, и в его голосе прозвучала слабая улыбка.
— Ага. Без тебя тут порядок был, — ответила я, но шутка не получилась, голос дрогнул.
Он подошёл к кровати и сел на край, положив рюкзак на пол. Я села рядом, оставив между нами сантиметры, которые казались пропастью и магнитом одновременно.
— Всё готово? — спросила я, просто чтобы сказать что-нибудь.
— Почти. Самый главный пункт остался.
— Какой?
— Попрощаться с тобой. Не так, как днём. А по-человечески.
Он повернулся ко мне, и его лицо стало серьёзным, взрослым по-новому.
— Слушай, Юль. Я не буду говорить, что всё будет легко. И что мы будем каждый день на связи. Могут быть завалы, съёмки, разница в графиках.
— Я знаю, — кивнула я, сжимая пальцы.
— Но я хочу, чтобы ты знала главное. Ты — не пункт в моём расписании. Ты — причина, по которой я буду стараться вырваться. По которой я буду звонить в три ночи, если только появится окно. Ты поняла?
Я снова могла только кивать, потому что в горле стоял ком.
— И я прошу тебя об одном, — он взял мои руки в свои. — Не замыкайся. Учись, гуляй с подругами, живи своей жизнью. Не сиди у телефона. А когда я приеду, расскажешь мне всё. Каждый дурацкий смешной случай. Каждую двойку. Каждую глупость. Договорились?
— Договорились, — прошептала я. — А ты... ты тоже. Не влипни в какие-нибудь московские истории с красотками-актрисами.
Он хмыкнул.
— После тебя, Гарипова, все красотки-актрисы для меня — просто фон. Слишком спокойные. Не дерутся, не отнимают трусы, не заливают кетчупом.
Мы оба слабо улыбнулись. Он поднял руку и медленно, как будто боясь спугнуть, провёл большим пальцем по моей щеке, по линии скулы, по губам.
— Я буду скучать по этому лицу. Дико.
— Я тоже, — выдохнула я, и первая предательская слеза скатилась по щеке прямо под его палец.
Он не сказал «не плачь». Он просто притянул меня к себе и обнял. Крепко, по-своему, так, что, казалось, сломает рёбра. Я прижалась к его толстовке, вдыхая знакомый запах, и позволила себе поплакать тихо, пока он гладил меня по спине и шептал что-то нежное вроде «всё будет хорошо, ёжиха, всё наладится».
Мы сидели так, может, пять минут, может, полчаса. Время потеряло смысл. Потом он осторожно отстранился.
— Мне пора. Самолёт не ждёт, — сказал он, но его руки всё ещё держали меня за плечи.
Я кивнула, стирая ладонью слёзы.
— Позвони, когда приземлишься.
— Обязательно.
Он встал, взвалил рюкзак на плечо. И вдруг его лицо озарила та самая, хитрая, мальчишеская ухмылка.
— Кстати, кое-что оставляю тебе. На время. На самое чёрное.
Он полез в карман джинс и вынул... два аккуратно свёрнутых, маленьких комочка из чёрной и бордовой ткани. Мои «трофеи».
— Забирай. В качестве залога, — он положил их мне на ладонь. Ткань была тёплой от его тела. — Когда я вернусь — а я вернусь — ты мне их отдашь. Лично. Так что береги.
Я сжала их в кулаке, и смех, и новые слёзы подступили разом. Такой дурак. Такой безнадёжный, любимый дурак.
— Иди уже, — прошептала я.
Он наклонился и в последний раз поцеловал меня. Не в лоб. Коротко, но крепко и обещающе в губы.
— До скорого, Юля.
И он ушёл. Я слышала, как захлопнулась входная дверь, как затихли его шаги на лестнице. Я стояла посреди комнаты, сжимая в одной руке ткань, а другой прижимая к сердцу ту самую, его старую футболку.
В квартире снова стало тихо. Пусто. Но на этот раз тишина была другой. Она не была безнадёжной. В ней было ожидание. Тяжёлое, горькое, но настоящее. Он оставил мне залог. И слово. А его слово, я знала, чего-то да стоило.
Я подошла к окну и через минуту увидела, как он выходит из подъезда, садится в такси и уезжает, не оглядываясь на моё окно. Машина свернула за угол и исчезла.
«До скорого, вор», — прошептала я в стекло. И, обернувшись, пошла искать коробку, куда можно спрятать два трофея до его возвращения. Возвращения, в которое теперь нужно было верить.