мелкая || ек

Аплодисменты стихли. Начался тот самый хаотичный, радостно-грустный водоворот, который бывает после официальных речей. Кто-то кричал «Ура!», кто-то бросал в воздух конфеeти принесённое с собой. Смех, объятия, первые слёзы — не такие тихие, как мои, а громкие, навзрыд, от выпускников, которые осознавали, что детство кончилось прямо сейчас.

А мы всё стояли в нашем углу. Наш островок тишины в этом море эмоций.

— Они сейчас начнут фотографироваться у крыльца, — сказал Егор, но не сделал ни шага, чтобы идти туда. Его рука всё так же лежала у меня на талии, прижимая к себе.
— Тебе надо. Ты же выпускник, — прошептала я, но сама вцепилась в складки его рубашки.
— Надо много чего, — он вздохнул. Его взгляд скользнул по моему лицу, по заплаканным глазам, и в нём мелькнула знакомая, твёрдая нежность. — Но сейчас я никуда не иду.

Сзади раздался весёлый оклик:
— Булаткин! Иди к людям! Тебя ищут, легенду!
Это был один из его бывших одноклассников. Егор лишь слегка повернул голову и махнул ему рукой: «Позже!»

Парень, увидев нас в обнимку, широко ухмыльнулся, сделал понятный жест и убежал обратно в толпу. Нас снова оставили в покое.

— Теперь о нас все сплетничать будут, — сказала я, пытаясь улыбнуться.
— Пусть. Всё равно уже полгода сплетничают, — он пожал плечами. — Полина говорит, у мамы с твоей мамой уже планы на нашу свадьбу.
— Что?! — я отшатнулась, глаза округлились.
— Шучу, — он усмехнулся, но потом задумался. — Хотя... кто их знает. У наших мам мозги работают в странном направлении.

Этот дурацкий разговор немного разрядил обстановку. Я перестала плакать, просто стояла, прижавшись к нему, и смотрела, как по школьному двору бегают счастливые и растерянные люди в почти одинаковых костюмах и белых фартуках.

— Честно, — начал он снова, и его голос стал очень серьёзным. — Я сам не знаю, как это будет. Москва, общага, эти бесконечные пробы и прочее... Будет тяжело. И страшно.
— Тебе? Страшно? — я с недоверием посмотрела на него. Мой всегда уверенный в себе Егор.
— Да, мне, — он признался без тени стыда. — Без тебя будет особенно страшно. Некому будет сказать, что я идиот. Или напомнить, что я вор.

Он говорил это, глядя прямо в глаза, и я видела в его взгляде ту самую уязвимость, которую заметила только раз — тем утром, когда он спал. Она пробивалась сквозь всю его взрослость и решимость.

— Я всегда могу позвонить и сказать тебе это по телефону, — предложила я.
— Это не то, — он покачал головой. — Не то. Хочу видеть, как ты злишься. Как у тебя нос морщится. Как ты потом, когда прощаешь, прячешь улыбку.

Он опять говорил моим же языком — языком деталей, маленьких, наших общих деталей. От этого снова запершило в горле.

— Ты обещал приезжать.
— И буду. Как только вырвусь. Ты только... — он запнулся, впервые за сегодня подбирая слова с видимым усилием. — Ты только не заводи там, в десятом, какого-нибудь пижона с крутой тачкой. Потому что я приеду и буду вынужден его... ну, в общем, будет некрасиво.
— Сама знаю, кого заводить, — фыркнула я, но внутри всё похолодело от мысли о том, что кто-то другой может попытаться занять это место рядом со мной. Его место.
— Ладно, — он выдохнул, как будто сбросил груз. — Хватит. А то я тут как мелодраматичная барышня. Пойдём, всё-таки, один кадр на память надо сделать.

Он взял меня за руку, и мы пошли через двор, к шумной толпе у парадного входа. Его пальцы крепко сцепились с моими. Мы не прятались. Пусть видят. Пусть все видят.

По пути нас останавливали: его — с похлопываниями по плечу и пожеланиями, меня — с удивлёнными и немного завистливыми взглядами подруг. Он не отпускал мою руку, отвечая коротко и кивая.

У крыльца нашла нас его сестра Полина с огромным букетом и фотоаппаратом.
— Наконец-то! Я уж думала, вы сбежали тайком! — засмеялась она. — Давайте, любовь, в кадр! Юля, не прячь слёзы, это же красиво!

Она сфотографировала нас: он, высокий и прямой в своём костюме, я — в своём скромном платье, с красными глазами, но с улыбкой, которая всё-таки пробилась сквозь грусть. Я прижималась к нему, а он одной рукой обнимал меня, а другой держал свой собственный, небрежно брошенный на плечо пиджак.

«На память», — сказала Полина, и эти слова отозвались в сердце новой острой болью. Всё теперь будет «на память».

Когда официальная часть окончательно завершилась и толпа начала расходиться на домашние праздники, он снова увёл меня в сторону.
— Завтра в семь вечера мой рейс, — сказал он тихо. — Утром буду занят, сборы... Поэтому прощаться будем сейчас.
— Сейчас? — моё сердце бешено заколотилось.
— Не совсем, — в его глазах мелькнула искорка. — Вечером. У тебя дома. Я заеду. Ненадолго. По-человечески. Без родителей. Они будут на своём банкете.

Я просто кивнула, боясь, что голос сорвётся.

Он наклонился и на прощание поцеловал меня в лоб. Долго и нежно. Не как парень, а как самый близкий человек, который даёт благословение и просит быть сильной.
— До вечера, ёжиха.
— До вечера, вор, — выдохнула я.

Он разжал пальцы, выпуская мою руку, развернулся и пошёл к ждущей его компании друзей и родных. Шёл, не оглядываясь. А я стояла и смотрела ему вслед, понимая, что только что пережила не конец, а самое начало самой трудной части. Начало ожидания. И что наше «просто ещё минуту» растянется на долгие месяцы. Но он обещал вернуться. А его слово за последние полгода научилось чего-то стоить.